Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

стекло Янчи и Рейнольдса, они, широко улыбаясь, радостно замахали руками, и теперь стало понятно: это были Шандор и Казак; выражение их лиц явно говорило о том, что они приветствуют друзей, вернувшихся с того света. Они забрались в кузов грузовика со скоростью, какую могли позволить их замерзшие конечности, и через пятнадцать секунд Граф уже снова крутил баранку.

Дверца смотрового люка позади кабины открылась, и взволнованные Шандор с Казаком засыпали Графа и Рейнольдса вопросами и поздравлениями. Через пару минут Граф передал назад свою флягу с бренди, и Янчи, воспользовавшись внезапным затишьем в разговоре, задал вопрос:

– Что это за коробки они тащили?

– Та, что поменьше, – комплект монтера для прослушивания проводов, – объяснил Граф. – В каждом грузовике ДГБ есть такой комплект. По дороге сюда я остановился в трактире в Петоли, отдал его Шандору и велел ему следовать за нами в район «Сархазы», забраться на телефонный столб и прослушивать секретную линию между тюрьмой и Будапештом. Если бы комендант продолжал сомневаться и захотел бы получить подтверждение, то Шандор бы ответил: я велел ему говорить через носовой платок, как будто это простуженный Фурминт – я ведь уже сообщил коменданту, что мне нездоровится, – которому стало намного хуже.

– Боже правый! – Рейнольдс не смог скрыть своего восхищения. – Есть ли что-нибудь, о чем вы не подумали?

– Думаю, есть, но такого мало, – скромно признался Граф. – В любом случае эта предосторожность была излишней: комендант, как вы сами видели, ничего не заподозрил. Всерьез я боялся только того, что эти недоумки из ДГБ, которые были со мной, вдруг назовут меня при коменданте майором Ховартом, а не капитаном Жольтом, как я научил их меня называть по причинам, как я сказал, которые Фурминт лично объяснит им, если кто-нибудь из них проговорится… В другой коробке – ваша обычная одежда, которую Шандор тоже привез из Петоли на «опеле». Я сейчас сделаю остановку, вы сможете заскочить в кузов и переодеться… Шандор, где ты оставил «опель»?

– Там, в лесу. Чтоб никто не видел.

– Ну и ладно. – Граф махнул рукой, как бы закрывая вопрос. – Все равно не наш был. Ну что ж, господа, охота началась или начнется с минуты на минуту, и охотники на нас – люди мстительные. Все пути отхода через западную границу, от магистралей до велосипедных дорожек, будут перекрыты как никогда раньше: при всем моем уважении к вам, мистер Рейнольдс, генерал Иллюрин – самая крупная рыба, которая когда-либо рисковала вырваться из их сетей. Нам придется очень постараться, чтобы спастись, и я не слишком высоко оцениваю наши шансы. И думаю сейчас, что же делать дальше.

Никаких предложений пока ни у кого не было. Янчи сидел, глядя прямо перед собой, его изрезанное морщинами лицо под густыми седыми волосами было спокойно и беззаботно, и Рейнольдс, пожалуй, мог бы поклясться, что уголки его рта тронула легкая улыбка. Ему самому сейчас меньше всего хотелось улыбаться, и под мерный рев грузовика, несущегося из белесого непрозрачного снежного мира позади в белесый непрозрачный снежный мир впереди, он мысленно перебирал свои успехи и неудачи с того момента, как четыре дня назад оказался в Венгрии. Получавшийся список не вызывал у него ни радости, ни гордости. К успехам можно было отнести только контакты, которые он завязал, в первую очередь с Янчи и его людьми, а также с профессором – хотя тут он не был по-настоящему доволен, ведь без Графа и Янчи даже эта встреча была бы невозможна. Что касается неудач… Рейнольдс поморщился, осознав, какой получается длинный перечень: его хватают сразу же после прибытия, ДГБ бесплатно получает магнитофонную запись, которая все испортила, потом он попадает в ловушку, устроенную Хидашем, и его спасает Янчи со своими людьми. Кроме того, Янчи спасает его от того, чтобы поддаться действию препарата в «Сархазе», он чуть не предает своих друзей и себя, изумившись при виде Графа в кабинете коменданта. При мысли об этом Рейнольдс заерзал на сиденье. Словом, он потерял профессора, бесповоротно разлучил профессора с его семьей, стал виновником того, что Граф потерял должность, которая только и позволяла организации Янчи успешно работать, – и, что самое горькое, он лишился всякой надежды на то, что дочь Янчи когда-либо будет снова к нему благосклонна. Рейнольдс впервые признался себе самому, что у него была такая надежда, и надолго замолк в растерянности от такого признания. Почти физическим усилием воли он отбросил мысли об этом, а когда заговорил, то знал, что может сказать только одно.

– Я хочу кое-что сделать, и сделать это в одиночку, без никого, – медленно произнес он. – Найти поезд. Я хочу отыскать тот поезд…

– А разве мы этого не хотим! – громко воскликнул Граф и ударил рукой в перчатке по рулю с такой силой, что чуть не сломал его, а его аристократическое лицо озарилось восторженной улыбкой. – Дружище, мы все хотим этого! Посмотрите на Янчи – последние десять минут он только об этом и думает.

Рейнольдс пристально посмотрел на Графа, затем, не торопясь, на Янчи. Теперь он понял, что на лице Янчи действительно начинала проступать улыбка, и, пока он смотрел, улыбка становилась все шире. Янчи повернулся к нему:

– Я знаю эту страну как свои пять пальцев. – Он говорил почти извиняющимся тоном. – Примерно пять километров назад я отметил, что Граф поехал на юг. Не думаю, – сдержанно добавил Янчи, – что по ту сторону границы с Югославией нас ждет радушный прием.

– Так не пойдет. – Рейнольдс упрямо покачал головой. – Я, только я один. Все, к чему я до сих пор прикасался, шло наперекосяк, каждый раз это был очередной шаг к лагерям. В следующий раз Граф не приедет с грузовиком ДГБ. На каком поезде едет профессор?

– Вы сделаете это в одиночку? – спросил Янчи.

– Да. Я должен это сделать.

– Этот человек сумасшедший, – объявил Граф.

– Я не могу. – Янчи покачал седой головой. – Не могу позволить вам сделать это. Поставьте себя на мое место и признайте, что вы можете быть эгоистом. У меня, к сожалению, есть совесть, с которой я должен буду жить, и мне не хотелось бы, чтобы она всю оставшуюся жизнь мучила меня бессонными ночами. – Он устремил взгляд вперед через лобовое стекло. – И что еще хуже: как я буду всю оставшуюся жизнь смотреть в глаза дочери?

– Не понимаю…

– Конечно не понимаете, – вмешался Граф, и голос его прозвучал почти весело. – Ваша исключительная преданность работе, возможно, и достойна восхищения – я, если честно, так не считаю, – но она делает вас слепым в отношении