Семён Семёныч и Гулька - Генрих Соломонович Книжник

– Не пустишь? – наконец спросила Даша.

– Нет, – ответил Семён Семёныч.

– Ты недобрый.

– А если бы он выстрелил? В меня, в тебя? В Гульку? От злости или случайно? Мог.

– В ружье дробь была. Не убила бы.

– Значит, простить нельзя, только если бы убила? А если бы глаза выбила? Или лицо испортила? Тебе! Это простить можно?

– А если он не знал, что ружьё заряжено? Если думал, что не заряжено?

– Ещё хуже. Мог бы на курок нажать сдуру. Мой отец часто говорит, что если ружьё висит на стене, то оно обязательно выстрелит. А ружьё в руках, да ещё у гада.

– Это не про то.

– Про это самое.

– Нельзя так, Сёма. Он же человек. А если он несчастный? А если с ним никто дружить не хочет?

– Сам виноват. Кто же захочет дружить с таким. Даже ты, сводная сестра, не захотела.

– Всё равно нужно быть добрым. Сначала поговорить с ним, объяснить, постараться его понять.

– Я уже был добрым. Два раза. А он только хуже.

– Надо быть всегда добрым. Жалко его.

– А он тебя пожалел, когда ты волосы над костром подпалила и руку обожгла? Веселился вовсю, кричал: «Дашка-обгоряшка, Дашка-погоряшка».

– Всё равно жалко.

– Да?! Ух, какая ты жалостливая! Может быть, пойдёшь ночевать к нему в палатку, чтобы он от страха там не помер один?

Уже на середине фразы Семён Семёныч осознал, что такое нельзя говорить ни за что, но от злости договорил до конца и обмер от ужаса. Даша вскочила – плед упал на песок.

– Вот как! Вот ты какой! И пойду! – выкрикнула она дрожащим голосом и убежала в палатку.

Семён Семёныч вскочил на ноги, не зная, что делать. Злость мгновенно испарилась, осталась растерянность. Даша вылетела из палатки в обнимку со своим спальным мешком, и тут Семён Семёныч очнулся и успел схватить её за руку:

– Не пущу. Я больше не буду. Ну пожалуйста. Честное слово.

Даша попыталась вырвать руку, уронила мешок, опустилась на остывший песок и заплакала. Семён Семёныч сел возле неё, не зная, что делать, и только осторожно вздыхал. Наконец она перестала плакать:

– Я совсем не из-за тебя плакала, не вздумай. Просто ты мне руку больно сжал.

– Да-да, конечно, не из-за меня, – торопливо проговорил Семён Семёныч, понимая, что плакала она именно из-за него, из-за обиды на его слова. От боли, от злости или из-за ещё чего-нибудь не так плачут. И это почему-то было приятно.

– Никогда-никогда больше не говори так. Ладно?

– Никогда! Но этого гада в наш дом всё равно не пущу!

Даша безнадёжно махнула рукой, подобрала спальник и ушла обратно в палатку.

* * *

Семён Семёныч сидел у костра и думал. Он вспоминал Вовку, орущего «А-а-а-а», когда лодка увозила его отца неизвестно куда и он оставался один, среди людей, которые его не любят, без отцовской защиты, и жалость к Вовке снова вспыхивала в нём. Вспоминал, как Вовка называл его «домохозяйкой» нарочно при Даше, чтобы она услышала, и жалость исчезала. Нет, наверное, не исчезала совсем, а только пряталась. Вспоминал себя в воде и Вовку с ружьём, направленным на него, его счастливую злобную улыбочку: «Ну, командир, кто кого теперь будет слушаться?» – и жалость исчезала совсем и вспыхивала ненависть. Потом отпускала, и снова проступала жалость.

Чтоб совсем задавить её, Семён Семёныч представил себе, как Вовка выстрелил и заряд дроби попал в Дашу и Гульку. Он даже застонал, когда перед глазами встала эта жуткая картина: кровь Гульки и Даши, проступающая сквозь прижатые к лицу пальцы, визжащий в воде Фантик. Он сам, пытающийся отнять их руки от лица, чтобы увидеть, целы ли глаза. От безудержной, слепящей ненависти даже заболела голова. Тут уж никакой, даже самой слабой жалости места не было. О том, что весь заряд мог попасть прямо в него, почему-то не думалось.

Сидеть на одном месте было невозможно. Он вскочил и стал ходить вокруг костра. Сейчас его московские обиды на Вовку казались такими смешными! Подумаешь, ну, кричал из окна своё «няня Сёма». «Нет, не права Дашка! Нельзя быть добрым с такими гадами. Он бы выстрелил, если бы не боялся, что я останусь живым и убью его самого». И вдруг Семён Семёнычу мучительно захотелось узнать, выстрелил бы Вовка, если бы уверен был, что ему ничего за это не будет, или нет? И понимал, что, к счастью, ему этого никогда и никак не узнать.

Он как-то сразу ослабел и медленно пошёл к палатке. Все спали. Только Фантик поднял голову и тут же уснул. Он лежал между Дашей и Гулькой, привалившись, как обычно, к Гулькиному спальнику. Брать его под одеяло папа запретил под страхом отдать Фантика обратно волчихе, и Гулька, под неусыпным надзором Семён Семёныча, строго выполняла запрет. Свой собственный спальник, уложенный Дашкой по другую сторону от Гульки, он перетащил к входу, поперёк палатки. Нож под подушкой, топорик под правой рукой, чтобы никто, не разбудив его, не мог напасть на женщин.

«Я защитник. Скорее бы папа приехал», – подумал Семён Семёныч уже в спальном мешке и сразу заснул.

* * *

Семён Семёныч проснулся первым, вышел из палатки, огляделся. Вовкина палатка была открыта. «Душно ему, что ли?» – подумал он, почувствовав с удивлением, что вчерашней ненависти к Вовке в нём уже нет, а осталось ощущение какой-то неприятной помехи, которую нужно перетерпеть. Он умылся. Все ещё спали. Семён Семёныч пошёл за дровами для костра – аккуратно нарубленная куча лежала возле леса.

Проходя мимо Вовкиной палатки, он заглянул в распахну тую дверь. Пусто. Странно. Семён Семёныч огляделся. Вовки нигде не было видно. «В лес ушёл? – размышлял он. – Не-ет, леса он боится. Так. Лодка на месте, да и не смог бы он уплыть на ней, не умеет. В баке бензина нет, где искать отца, не знает. К нам залезть не мог, это точно, я лежал поперёк входа». Он ещё раз заглянул в Вовкину палатку – вдруг не заметил его за вещами. Нет его. И спального мешка нет! Семён Семёныч забеспокоился. Заглянул за его палатку, потом за свою. «Вот он! Спит под скатом крыши нашего дома, гад, как в норе. Скаты ведь длинные, чтобы вода с крыши стекала подальше и не затекала под палатку. А я должен искать и волноваться?! А почему я волнуюсь из-за него? Это понятно. Как потом отчитаться перед папой за потерю порученного для охраны имущества! И Дашка станет переживать,