Звёзды над хутором - Зденек Адла

Адам останавливался сам или его останавливали у ворот и заборов, чтобы перекинуться парой слов, выслушать сожаления, жалобы или узнать, что люди довольны — дела идут хорошо. Здесь поболтал о бетоне тротуара, там — о цветах и поливке. Ну, а поскольку всюду знали о несчастном случае с мальчиком из Праги и все жалели Ярду, то обязательно заходила речь и о Мареке:

— Странный человек, что и говорить.

Почти на самом краю деревни расположилась усадьба Шиманевых. Дворик чисто убран, нигде никакого хлама, забор в порядке — словно тут жила совсем не та семья, после которой в старом жилище остался такой дикий развал.

Шиманевы то ли стали зажиточнее, то ли начали в новом доме новую жизнь.

Отец Шимань оказался дома один, жена его не вернулась с поля. Он как раз кормил кроликов, на гостя взглянул дружелюбно, но в глазах его мелькнул испуг.

— Опять мальчишки что-нибудь натворили, а?

Он имел обыкновение украшать концы предложений вопросительно произнесенным «а?»: «Опять что-нибудь разбили, а? Я их отлуплю, а?»

И ни за что не хотел поверить, что ребята вовсе ничего не натворили, что они молодцы.

— Если они молодцы, то я просто ангел, а?

Шимань показал гостю большую комнату, будущий сад, в котором пока что росла только картошка, над которой возвышались четыре плодовых дерева. Принялся поверять свои заботы: эх, если бы у него было десять рук да хотя бы три воскресенья в неделю, ну, и ребята кабы были лет на пять постарше…

Адама интересовало, как было дело с Мареком. Неужели он в самом деле грозил, что подожжет его дом?

— А откуда вы знаете? — удивился Шимань.

— Я уже и не помню, кто мне это сказал, — ответил Адам: ему стало ясно, что Шимань не посылал к нему своих ребят и не просил рассказать об этом.

— Говорил, говорил. Вы же знаете, как бывает: со злости и не такое ляпнешь.

Он, Шимань, мол, уговаривал Марека не валять дурака и не позориться перед людьми.

— Вчера Марек уже совсем присмирел, сказал, что, наверно, пса продаст. Ну, а как наши парни?.. Сущие разбойники, а? — Он стал извиняться, что-де они вечно лезут к Адаму, впрочем, его это, видимо, не слишком-то огорчает. — Было бы хуже, если б они лазили по чужим садам и болтались по лесу, а?

Близился полдень, Адам возвращался домой. Из открытых окон домов неслись ароматы жареной свинины, шницелей, отбивных, и с этими воскресными домашними запахами не смогли бы тягаться ни жасмин, ни розы, ни луговые цветы.

Адам принес большой букет поздней сирени, который протянула ему поверх забора пышная матрона, совсем не знакомая.

— Ну, за этим вам не стоило ходить в деревню, я бы принес вам букет еще красивее, — самоуверенно сказал Эмил. — А счастье у вас там есть?

— Какое счастье?

Эмил принялся пристально разглядывать букет, соцветие за соцветием, потом вдруг внезапно вырвал один цветочек и тут же сунул его в рот.

— Когда в сиреневом цветке пять лепестков, так это и есть счастье, только его надо сразу съесть. Вы и не знаете?

— Пан Адам, пан Адам, мы скосили траву! — доложил Петрик гордо, хотя сам ничего не косил, а только сгребал за Эмилом.

Ярда лежал на одеяле. Он только что ковылял по дворику — больше, чем ему следовало, — и теперь расплачивался за это, страдая от боли. Но он не жаловался, а лишь улыбался, подавая Фердику в клетку свежий подорожник.

— Ребята, вам пора идти обедать, скоро полдень. Работы вы тут переделали тьму.

Эмил подмигнул Ярде, незаметно показывая на шест с флюгерами.

— Не забудь! — шепнул он Ярде на ухо.

Перед самой калиткой братья встретили тетю Божену. Она и на сей раз несла две эмалированные кастрюльки.

— Ой, до чего вкусно пахнет, тетя! — сказал Петрик и облизнулся. — Это у вас небось эти… ну, как они называются…

— Картофельные клецки, — засмеялась тетя.

— Ну да, скажете тоже! Вы шницели несете! — закричал Петрик.

Ярда лежал в тени ореха на раскладушке; он отнес ее туда сам, отказавшись от помощи Адама.

На тротуарчике спал Балда.

Этот Балда явился познакомиться с Адамовыми в тот самый день, когда зашел представиться пан Ржига. Никто и не заметил, как пес вбежал в горницу. Эва вдруг почувствовала, как до ее ладони дотронулся холодный влажный нос, и испугалась.

— Не бойтесь этого пса, пани Адамова, — сказал тогда, два года назад, Ржига, — это старый добряк. Он любит людей, его знает вся деревня.

Эва не питает доверия к чужим собакам, особенно к таким, по которым с первого взгляда видно, что о них никто особенно не печется.

— Поди сюда, ты, глупый, — сказала маленькая Эва, дав Балде кусок колбасы, и вывела его на завалинку. — Дай-ка я погляжу на тебя, кто ты есть.

Пес не знал, как выразить благодарность, вертел хвостом так, что едва не упал: ему было приятно, что нашелся человек, которому охота его погладить.

— Дворняга, чистокровная дворняга, — произнесла Эвичка с видом знатока. — Одним из твоих предков была овчарка, но ты… Ну, да не огорчайся, дворняжечка, главное, что у тебя нет блох.

Балда проглотил еще один кусок колбасы, а хлеб пренебрежительно оттолкнул носом — дескать, плевал я на ваш хлеб.

— Он долго был ничей, бродил по деревне от дома к дому, никто и не знает, откуда он приблудился. В деревне к нему относились хорошо, он ведь вполне приличный и на вид. Буфетчик хотел оставить его у себя, да и другие были бы не прочь. У них он бы жил припеваючи, но представьте, барышня, Балда выбрал себе в хозяева самого бедного старика, дедушку Эйема, сторожа кооператива. Он привязался к нему и даже ходит с ним сторожить.

Всякий раз, как произносилось его имя, Балда вертел хвостом, будто гордясь, что речь идет о нем.

— Балда будет вас навещать часто, — сказал в тот раз Ржига и как в воду глядел: стоило Адамовым приехать, как тотчас прибежал Балда.

Он являлся каждый день и, наевшись, спал под столом или на завалинке, а потом бежал на службу, к старому Эйему.

— Пан Адам, дрозды опять прилетели на клубнику! — закричал Ярда. — Слышите, как они радуются?

— Балда, ступай прогони их, — сказал Адам. Он сидел на лавочке под окнами и читал.

Балда приоткрыл один глаз, недовольно глянул на Адама, но встать ему и в голову не пришло. Он даже не поднял головы, снова закрыл глаз и продолжал