Звёзды над хутором - Зденек Адла

включив магнитофон. Франтишек — большой любитель музыки, он достает хорошие пластинки, причем предпочитает современную эстрадную музыку. Если б он еще не думал, что должен осчастливить своей музыкой всю округу… К Адаму она доносится издалека, но гремит так, словно магнитофон стоит прямо под окнами. Это, пожалуй, чересчур громкий, но тем не менее приятный вечерний концерт. Адам всегда испытывает чувство благодарности за него, а сегодня концерт был как-то особенно кстати, музыка звучала очень празднично.

Ярда наклонился к окну, слушая очень внимательно; он даже не спросил у Адама, как его встретила тетя и что там у нее делается.

А она была не слишком-то любезна:

— Ну что вы, что вы, обойдусь и без помощников. Я уже прогнала одного — старика Ржигу. Вас тоже отправлю домой.

Тетя говорила это весело, радуясь, что может отвергать добровольцев, что обойдется и без них. Но ей было приятно, что нашлись люди, готовые ей помочь.

Она принялась белить комнату сегодня, на потолке был слой свежей побелки, но… Проклятие, да разве так делают? Прежде нужно соскоблить старый слой, прокупоросить и только потом белить. Адам терпеть не мог халтуры.

Но тетю устраивала и такая побелка. Охваченная энтузиазмом, она запланировала уйму работы и хотела закончить все как можно скорее. Она не слишком возилась и с мебелью, не стала ее выносить. Не очень тяжелые вещи она с помощью старого Томашека, который чинил ей забор, отодвинула от стен и кое-как прикрыла старыми тряпками. Буфет, который весил не меньше центнера, оставили на месте — за ним стена белиться не будет. Только перины и одежду тетя вынесла на двор, чтобы проветрить.

На тете был длинный и широкий фартук, скрывавший ее целиком, голову она повязала платком. Забрызганная известью (даже на лице были пятна), с мокрым от пота лбом, она прямо излучала энергию и довольство.

— Вашу кисть я, пожалуй, оставлю, она лучше моей, но к побелке я вас не подпущу. У вас достаточно своих дел, а к тому же вы заботитесь о Ярде.

Хоть в одном она уступила — согласилась, что Адам покрасит ей окна, когда они будут отремонтированы.

Молодой Маняс на этот раз продлил концерт, добавив еще одну песню.

Спустилась темнота, ароматы сада к вечеру усилились, флюгеры тихо шумели. Быстро вращаясь, они походили на искрящиеся диски.

Музыка умолкла, наступила ласковая тишина. Тишина, нарушаемая лишь нежным шумом флюгеров и шепотом листвы в кроне ореха.

Ярда по-прежнему сидел, наклонившись к окну, и долго молчал. Только когда с крыши послышалась поздняя песенка дрозда, он взглянул на Адама и счастливо улыбнулся.

— Вот красота была, а? — сказал он. Улегся, поправил повязку на лбу и вздохнул: — Только где мне взять на все это…

— На что «на все»? — Адам зажег маленькую лампу и сел в кресло.

— Сколько воды утечет, пока я начну зарабатывать… На что «на все»? Гм… Я бы хотел купить велосипед, потом еще раздобыть Фердика, вроде вашего, и… ну, и куплю магнитофон или хотя бы проигрыватель. — Ярда говорил медленно и как бы про себя.

«Ты слишком рано придумываешь себе заботы, мальчик». Адам скользнул взглядом по веселым флюгерам во дворе и вспомнил, как ребята ликовали, когда устанавливали мачту. В это мгновение он как бы снова прожил весь день, радуясь, что смог сохранить праздничное настроение.

— Ты любишь музыку?

— Я даже и не подозревал, что люблю ее. Но теперь я знаю, что люблю. Знаете, я чуть не плакал, когда теперь…

Ярда не договорил и вдруг затаил дыхание, словно произошло что-то очень приятное. Адам тоже прислушался.

Откуда-то раздался нежный, чуть слышный звон — словно где-то далеко играли куранты со стеклянными звоночками.

Что это?

Ярда с любопытством, удивленно оглядывался по сторонам, посмотрел на часы — нет, они ведь не звенят так нежно и тонко. Они только что отбили девять, но это был совсем другой звук.

Адам подумал, что, может, не выключил транзистор, а только убрал звук.

Но Ярда уже обнаружил источник нежного звона.

— Это Фердичек, — прошептал он, глядя на стол, стоявший в темном углу.

Ну да, Фердик! Он нашел себе новое развлечение. Стоя на кромке пустой хрустальной вазы, он постукивал клювом то по краю вазы, то чуть глубже, то совсем глубоко, почти в самой середине. И всякий раз новый звук раздавался в иной тональности, словно это были настоящие куранты.

Фердику понравилось вызывать этот звон, к тому же ему, наверно, не давал покоя вопрос: почему после стука по краю вазы раздается высокий тон и почему звук более глубокий, когда стучишь клювом пониже? Он изучал это явление молча и сосредоточенно, выжидая, пока тон отзвучит до конца, — лишь потом стукал в другом месте.

Тут его осенила новая идея: а что за звук получится, если он, держась одной лапкой за край, поставит другую как можно глубже и стукнет внизу, у самого дна… Тюк, тюк!.. Нет, этот звук ему не понравился: он был глухой, не стоил таких усилий.

Фердик придумал и еще одну новинку: начал прыгать по краю вазы, а с каждым прыжком — цинь! цинь! Вот это то, что надо! Фердик возликовал и прыгал все быстрее и быстрее, а перезвон усиливался.

Жаль, что Ярда больше не смог удержать смех. Фердика задело, что за ним наблюдали. Он остановился, оскорбленно взглянул на Ярду и Адама, потом взлетел и сел на клетку.

— Ну и дал же я маху! — сказал Ярда с грустью. — Этого он мне не простит.

Нежный звон еще с минуту звучал в ушах Адама, и ему было очень жаль расставаться с ним — уж очень это было приятно.

Ярда долго молчал, чувствуя себя виноватым, окликал Фердика, хотел с ним помириться, но Ферда забастовал.

— Ну, раз ты не хочешь со мной общаться, Фердик, я буду смотреть на звезды…

7

И удивились же ребята, когда в воскресенье увидели Ярду во дворе! Он сидел на траве, греясь на солнышке, а рядом — Фердик и его клетка.

— Разве доктор позволил тебе вылезти из постели? — спросил Эмил строго и недоверчиво, нахмурившись как туча.

— У меня почти ничего не болит. Только хромаю и не могу двигать этой рукой.

— Рассказывай! Чего же тогда у тебя голова завязана и отчего это ты зеленый, как неспелая слива?

Ярду разозлил резкий тон Эмила, задел он и Петрика.

— Чего ты цепляешься, братан? Раз ему пан Адам позволил…

— Адам — не доктор! — крикнул Эмил. — Я ему скажу,