Звёзды над хутором - Зденек Адла

что он вовсе не доктор, — возмущался Эмил и каждым словом, каждым жестом давал понять, что сегодня с ним шутки плохи. — Где Адам? — спросил он очень резко, будто прямо сейчас хотел разделаться с ним. Он расхаживал по газону, сунув руки в карманы и сплевывая сквозь зубы.

— Пан Адам пошел в деревню, — ответил Ярда невозмутимо. Он не испугался Эмила, но ему было неприятно, что тот позволяет себе такое.

— Ну, теперь все ясно! Его нет дома, вот ты и вылез из постели.

— Плюнь ты на него, — посоветовал Ярде Петрик и, усевшись рядом, шепнул на ухо: — Понимаешь, он злой как собака. — Потом нахмурился и произнес серьезным тоном: — Я тоже злой. Ты даже не поверишь, какой я злой. — Всего минуту назад малыш еще улыбался, а теперь разыгрывал из себя разозленного.

— А что случилось? Почему это вы такие злые?

Ярда с любопытством смотрел на Эмила, который расхаживал с важным видом и сплевывал. Ярда ждал, что он наконец расскажет, в чем дело.

Эмил вдруг сорвал кепку с головы и швырнул ее на траву. Фердик испуганно закричал, прыгая с жердочки на жердочку. Петрик тотчас наклонился к нему и стал утешать его.

— Воры! Гангстеры! — извергал проклятия Эмил. Подняв кепку, он бросил ее, на этот раз — в сторону сада.

— Да что случилось? — настойчиво спросил Ярда.

— Скажи ему, братан.

— Что, что… в чем дело… Стянули мои флюгеры!.. Вот и все. Но я ему покажу! — Эмил погрозил кулаком в сторону деревни, отошел к тротуарчику и молча сел там, уставившись в землю.

— Знаешь, Ярда, он дурачина, — зашептал Петрик, краем глаза следя за Эмилом. — Прикрутил проволокой у нас на дереве свою палку с флюгерами, чтобы они ночью шумели. Ну, а их кто-то спер… стянул, в общем. Большие ребята, это уж точно.

— Эмил, иди-ка сюда, — позвал Ярда, и Фердик поддержал его призыв своим любимым «иди сюда, иди сюда».

Эмил даже не пошевелился, решил излить тоску в одиночестве.

— Не горюй, Эмил, новые сделаешь.

— Ну да, сделаю!.. А из чего? У меня же нет этой… ну, как она называется… этой цветной… — пробурчал Эмил.

— У пана Адама есть фольга, я его попрошу.

Эмил сразу приободрился.

— А куда пошел Адам? — спросил он.

Когда Адам вышел из дому, на башне маленького деревенского костела вовсю названивал колокол — приветливо и празднично. Он обычно звонил только по воскресеньям.

Адам пошел не по дороге, а напрямик, по узкой стежке, поросшей одуванчиками. Она круто сбегала вниз между лугом и пшеничным полем прямо к самому центру деревни, на небольшую площадь.

Пели жаворонки, высоко над деревней кружила стая голубей, из всех девинских труб прямо к небу поднимались столбики серого дыма. Здесь, в долине, было безветренно. Склоны холмов, спускавшиеся к деревне с востока и еще совсем недавно залитые розовой пеной цветущих яблонь и груш, уже зазеленели, и теперь на фоне этой сочной зелени выделялись белые стволы двух березовых рощиц.

Площадь — это небольшое пространство перед закусочной, четыре липы, в центре стоит статуя святого Яна в темно-синем облачении; напротив закусочной — школа с маленьким палисадником; тут же — автобусная остановка со скамейкой для ожидающих.

Войдя под арку, Адам открыл дверь в закусочную и невольно застыл на месте — буфетчик Махач «воспитывал» сына Рудлу. Рудла стоял на коленях у стены рядом с опрокинутым стулом, закрывая руками лицо. Он не кричал, не плакал и стойко сносил подзатыльники, будто давно ожидал заслуженной расплаты. Посетителей в закусочной не было.

Адаму стало ужасно неловко, что он оказался в такой ситуации. Впрочем, это наверняка было неприятно и буфетчику, но что было делать? Отступать Адаму было уже поздно.

— Убирайся, паршивец! — прошипел Махач, сопроводив приказ последним подзатыльником.

Мальчишка вылетел в дверь, едва не сбив Адама с ног.

— Простите, пак Махач, я не вовремя…

Удрученный буфетчик махнул рукой — дескать, ничего. Лицо у него было бледное и несчастное.

— С этим паршивцем просто мучение! — сказал он дрожащим голосом и в волнении принялся мыть стаканы и кружки, словно стараясь найти успокоение в этом занятии. — Ах да, сигареты, вам нужны сигареты, — произнес он уже спокойнее, но было видно, что он еще переживает случившееся. — На сей раз у меня есть для вас кое-что получше. — Он рассеянно выдвинул один за другим несколько ящиков в буфете, стоявшем у стены за стойкой, но всякий раз оказывалось, что это не тот ящик. — Я уже не знаю, что с ним делать, с этим дикарем… — сказал он с отсутствующим видом, снова вздохнув. Наконец он нашел нужный ящик и вытащил из него блок австрийских сигарет; когда он открывал блок, пальцы его дрожали.

— Дайте мне весь блок, пан Махач, как раз эти я очень люблю. — Адаму хотелось поскорее уйти: он опасался, что буфетчик станет жаловаться ему на сына и захочет услышать одобрение своему поведению.

Опасения, впрочем, оказались излишними: Махач, обычно весьма разговорчивый, сегодня не проявлял склонности к беседе. Он по-прежнему выглядел опечаленным, даже убитым; видимо, сын здорово провинился.

Рудла сидел перед закусочной прямо в пыли, на земле, покрытый штукатуркой, осыпавшейся со стены, о которую он опирался. Он сидел, опустив голову, а когда Адам проходил мимо, окинул его злобным взглядом.

«Чего ты на меня злишься, парень? Ведь не я надавал тебе подзатыльников, — подумал Адам, усмехнувшись. — Рудла небось думает, что отец жаловался мне на его фортели».

Рудла был уже большой парнишка, ему было четырнадцать лет. Он ездил в школу в Милин на автобусе. Поговаривают, что много радости он родителям не доставляет — прогуливает, пропадает где-то по вечерам, в дневнике часто приносит двойки и колы, не очень ладит с ребятами, друзей у него нет.

Адам свернул с площади на асфальтированную дорогу. По воскресеньям, особенно в такую хорошую погоду, какая стояла сейчас, во многих усадьбах в деревне люди что-то строили и перестраивали. Из хлевов делали гаражи или прачечные; чердаки перестраивали в мансарды. В каждом третьем дворе видишь кучу песка, корыто для раствора, мешки цемента, кирпичи или плитку. В одном дворе булькает бетономешалка, в другом — дом в лесах: хозяева собрались штукатурить фасад, а чуть подальше на коньке только что достроенного дома уже развеваются яркие ленты, украшающие березку, водруженную туда, по старому обычаю, в честь окончания стройки.

— Доброго здоровьица, пан Адам, как дела?

— Добрый день, пан Адам… Да, погодка что надо, лишь бы еще постояла…

— Дай бог… спасибо, двигается помаленьку, только, пожалуй, слишком помаленьку, каменщик наш болен…

— Доброе утро! Да,