Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

стекла. Ваня представил себе улицу — серую, безрадостную. Рябые лужи, такие же темные и холодные, как небо; мокрую листву на потухших деревьях… И от этого видения еще слякотней стало на душе. Будто самому за шиворот попала вода. Даже кисейная занавесь на окне, голубоватые холодные обои в мелкую клетку казались сетью, в которую его запутали.

Ему вспомнились случайные строки, прочитанные Симочкой Лежневой на дне рождения:

И листишко уже не кружится,

Дождь осенний бьет его, бьет…

Где-то любится, где-то дружится,

Жизнь идет…

Жизнь идет. Где-то… Еще месяц, да нет, гораздо меньше, еще две недели назад он и помыслить не мог, что окажется вдруг в таком тяжком, безысходном одиночестве…

Ваня закрыл глаза и попытался представить себе лица одноклассников: Игоря, с которым был все годы дружен, Симочку Лежневу… но вместо длинных, «под индианку», смоляных волос и черных глаз Симочки в памяти возникло светлое, тихое лицо Насти. Ваня улыбнулся: «Доброе утро, Аленушка!» Луч света в темном царстве… Хорошо бы побродить с нею по городу или просто сходить в кино. Интересно: помнит ли она его? Вряд ли такая девчонка останется долго незамеченной — среди большинства девчонок с перекрученными мозгами Настя как глоток свежего воздуха.

Часы показывали уже пятнадцать минут восьмого. Огромный маятник, качаясь, щелкнул пружиной — бам-м! — и сразу же за дверью зашипела, забурлила вода в ванной. Из окошечка над циферблатом выскочила желтая птичка, посмотрела на Ваню, прокричала: «Ку-ку!» — и спряталась. Он вскочил было, но тут же снова лег. Дядя Боря добрых пятнадцать минут будет плескаться, набираясь бодрости на долгий рабочий день; можно не спешить с подъемом, тем более что на улице дождь и тоска. Он поежился и натянул одеяло до подбородка. Поскрипев шестеренками, часы умолкли, и лишь мерное постукивание маятника еще чуть-чуть тревожило сознание старчески въедливым «так-так», будто часы давным-давно узнали о жизни все и невозможно их больше ничем удивить.

— Ваня! — позвала из-за двери Мария Кирилловна. — Ты опоздаешь в училище!

Ваня досадливо вздохнул.

— Спасибо, тетя Маша! Я уже встал!

— Иван Георгиевич, у тебя совесть есть? — Это из ванной долетел мокрый голос дяди Бори. — Меня машина ждет у подъезда, а тебе на гортранспорте добираться! На завтрак опоздаешь! До обеда голодным просидишь!.. У меня курорта тебе не будет!

— Я, конечно, петушком, петушком… быть мне письмоводителем, — пробормотал Ваня и стал одеваться.

Одно воспоминание об училищной столовой с устойчивым запахом казенной еды вызвало в нем приступ легкой тошноты. Даже пластмассовые граненые стаканчики, в которых красовались нарезанные осьмушками бумажные салфетки, вызывали у него брезгливое чувство. Он потрогал маленький карманчик на брюках, где хранились остатки пятидесятирублевки, оставленной ему тайком добросердечной Катериной. Можно будет по дороге забежать в чебуречную… Черт с ним, с опозданием, не съедят же! А впрочем, чего хитрить… Его опоздания никто и не заметит.

— Иван Георгиевич! Опаздываешь! — не унимался дядя.

«Эффект испорченной пластинки», — подумал Ваня с неприязнью. Борис Иванович, фыркая и постанывая от удовольствия, растирался в коридоре махровым голубым полотенцем. В ванной ему было тесно. Ваня обошел его и заперся, хотя после горячего душа, которым дядя взбадривал себя по утрам, было нечем дышать. Ваня приводил себя в порядок долго, дольше, чем требовалось, ожидая, пока дядя Боря уйдет наконец на работу.

Из кухни проникал запах свежесваренного кофе, слышался возбужденный говор Марии Кирилловны. Грузные дядины шаги по коридору и вслед за ними — оглушительный хлопок двери.

Ваня облегченно вздохнул. Первая часть утренней пытки закончилась. Предстояла вторая и самая отвратительная: поход в училище.

Первые дни он сам сторонился ребят, но прошло несколько дней, и добровольный крест гордого одиночества начал тяготить его. Тогда Ваня решил несколько сократить определенное им же самим расстояние, но так, чтобы общение не перешло в фамильярность. Идиот! Он-то полагал, что это зависит только от него…

На днях Ваня подошел к Димитриеву, Кузнецову и Дорде. Эта великолепная троица верховодит в группе, и начинать, естественно, лучше было с нее. А они вдруг замолчали, хотя за секунду до этого Дорда с Димитриевым спорили до хрипа. Димитриев с Кузнецовым, состроив скучающие физиономии, повернулись к Ване спиной, а наглец Дорда засвистел: «Чижик-пыжик…»

Ваня растерялся. От обиды и гнева перехватило дыхание. Не хотят… Да кто они такие, черт возьми?! Хамье!.. А затем пришел страх. Страх попасть в смешное положение. Ему начало казаться, что ребята смеются над ним за спиной, считают его белоручкой, маменькиным сынком… Тюфяком, неспособным постоять за себя.

Последние дни Ваня ловил себя на желании выкинуть что-нибудь такое эдакое, доказать им, что он не тюфяк… Всеми силами он гасил это желание, понимая бессмысленность затеи, в его положении любая выходка — бумеранг. Но желание становилось нестерпимее, и он сорвался в мастерской. Да как глупо! Громы планетные! Почему, почему все его бунты кончаются поражением? Может быть, у него просто нет силы воли?

«Надо найти хоть какой-то выход, — в отчаянии думал Ваня, — так дальше нельзя… еще шизанусь на радость предкам». Подумать только, кто презирает его?! Работяги… Они ведь сами пришли в это проклятое ПТУ по собственной воле. Их-то никто не загонял насильно. О том, что он сам станет «работягой», Ваня и думать не хотел. Конечно, он вынужден был покориться обстоятельствам, но временно покориться — одно, а принять эти обстоятельства как программу жизни — другое.

Громы планетные! Он должен найти выход из тупика, должен найти свой путь, на котором человек перестает быть чьей-то тенью и становится самим собой. Худо, ах как худо все, хоть волком вой!

Мария Кирилловна тихонько постучала в дверь.

— Ванечка, может, ты перекусишь? Я сделала тебе ветчину с яйцом и зеленым горошком. И сварила кофе.

Ваня открыл дверь, потянул носом воздух и, проглотив внезапную голодную слюну, с трудом изобразил на лице веселую улыбку.

— Спасибо, тетя Маша, но я не хочу ставить тебя под удар. Разве можно нарушать инструкцию по моему перевоспитанию? Нехорошо-с, сударыня!

Мария Кирилловна смутилась.

— Ах, не знаю, не знаю… Мне больно на тебя смотреть.

Ваня наклонился и коснулся губами щеки тетки. От нее шел нежный запах «Эрмитажа» — любимых духов матери. На миг острая тоска по дому, по матери сжала сердце. Ваня шагнул к вешалке и, не глядя на тетку, сказал с наигранной бодростью:

— Все утрясется, тетя Маша. До вечера.

Во дворе, не обращая внимания на дождь, сидел на корточках Сергей. Вытянув шею, он старался рассмотреть что-то внизу, через подвальную отдушину.

— Привет учащимся