Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

нахалам любоваться собой. Неужели ей это доставляет удовольствие? Что ж, значит, он ошибся и вообразил себе Настю. «Луч света»!.. Да она ничем не отличается от той же Симочки Лежневой, собирающей коллекцию мужских признаний.

Белобрысый солдат, сияя начищенными пуговицами и новенькими значками, улыбнулся Насте и подмигнул. У Вани потемнело в глазах. Он рванулся вперед, едва не сбил с ног солдата, удивленно отскочившего в сторону, и, заглянув Насте под зонтик, мрачно сказал:

— Здравствуйте, Аленушка. Это я, ваш братец Иванушка.

— Ой, и правда вы!

Она обрадовалась встрече. Не смутилась, не покраснела, просто обрадовалась, и у Вани тут же отлегло от сердца.

— Как вы живете, Аленушка?

— Хорошо. А вы? Я думала о вас потом. Как вам в группе — плохо или не очень?

— Или…

— Нет, правда? Я даже спрашивала о вас у Славы Димитриева и Федора Кузнецова.

— Вот как? Вы, оказывается, знакомы с ними?

Настя засмеялась.

— Да нет… то есть случайно познакомились. Они провожали меня домой после занятий.

Ваня насупился. Куда ни кинь, всюду эта парочка… Даже тут успели. Настя встревожилась, тронула Ваню за руку.

— Что с вами?

— Так… Ничего.

— И неправда. Я же вижу. Не надо сердиться. В этом же нет ничего плохого, правда? Слава веселый, остроумный… с ним легко. И Федор тоже, только он серьезней Димитриева. Мне тогда было плохо, очень, очень плохо… Знаете, наша Бронислава бывает ужасно несправедливой. Налетит, накричит… и слова нарочно самые обидные выбирает, неуважительные… Ребята меня всю дорогу смешили, особенно Слава, я даже на Брониславу перестала сердиться, так смеялась.

Ваня остановился.

— Не надо о них, Аленушка. Пусть себе живут в мире благополучия веселые и остроумные. Все это время я вспоминал вас и очень хотел видеть. Можно, я подожду вас после занятий? Или… Или вас кто-нибудь уже будет ждать?

— Меня? — удивилась Настя. — Мама дома ждет.

— Вот и прекрасно. Значит, договорились?

Настя не успела ответить. Между ними бесцеремонно втиснулась остролицая девчонка с рыжими кудряшками и крашенными черной тушью ресницами. Она была запакована в прозрачный плащ с капюшоном и напоминала яркую личинку в коконе.

— Настька, приветик! Будем знакомы — Галина Захарова, — протянула Ване руку ковшиком.

Ваня церемонно наклонил голову, пожал мокрую ладонь. Вторжение Захаровой было неприятно, но ради Аленушки он готов был стерпеть кого угодно.

Галя взяла Настю и Ваню под руки и затараторила:

— А я смотрю, что за парочка, баран да ярочка?! Ой, думаю, да это же наша тихоня Настька! Умора, да и только. А вы в одной группе с Димитриевым? У Шалевича? Во, классный мужик, современный, фирма, не то что другие мастера… прямо старорежимные какие-то. По ним все плохо. Разве они поймут современную моду? Взять хотя бы нашу Брониславу… А ты почему все молчишь, Настя? Может, я вам помешала? Так и скажи…

— Ну, что ты городишь… — Настя покраснела и отвернулась.

Галя захохотала и бросила на Ваню кокетливый взгляд.

— Видали? Тихоня, тихоня, а все стоящие парни за ней ухлестывают. Умора! Ваня, а у тебя правда, говорят, отец академиком работает? Интересно, а сколько академикам платят?

Ваня высвободил руку, пропустил девушек вперед и подошел к Насте с другой стороны.

— Настенька, так я буду вас ждать. — Ему не хотелось называть ее Аленушкой при Захаровой.

— А вы куда собрались? — спросила Галя.

— В кино, — сухо сказал Ваня.

— И я с вами, — нахально заявила она, — билеты купишь?

Ваня с трудом удержался от резких слов и, состроив огорченное лицо, насмешливо сказал:

— К сожалению, мадемуазель, у меня всего два билета.

И круто свернул в кондитерскую неподалеку от училища.

Глава двенадцатая. Столкновения

1

Никодим Ильич сидел за письменным столом и темными от гнева глазами смотрел сквозь очки на преподавательницу химии. Она чувствовала эту неприязнь, пыталась держаться прямо и независимо, но у нее ничего не получалось: спина горбилась, а лицо нервно подергивалось.

— Уважаемая Зинаида Федоровна, — тихим голосом начал директор, — я пригласил вас в надежде, что вы перечислите мне все ненормативные слова, которые так органично входят в ваш педагогический лексикон. Мысль уточнить?

Зинаида Федоровна сгорбилась еще больше и сказала глухо:

— Извините… иногда просто не могу сдержаться. Объясняешь, объясняешь, а они сидят как бараны…

Она испуганно замолчала, поднялась и сказала с отчаянием:

— Иногда мне кажется, что они ненавидят меня, понимаете? Ненавидят, а потому и не учат уроков.

Никодим Ильич поперхнулся резкими словами. Боль в ее голосе ошеломила его. Перед ним, беспомощно опустив плечи, стояла немолодая женщина с нездоровым цветом лица и красными твердыми руками. Коричневое платье выцвело от множества стирок, трещины на красных туфлях неумело закрашены лаком. Она работала в училище первый месяц, и Никодим Ильич до сих пор видел ее только на производственных совещаниях.

— Вам трудно живется?

Слова не успели еще отзвучать, как он понял, что совершил ошибку. Учительница выпрямилась, поджала губы и сказала сухо:

— Не жалуюсь.

Никодим Ильич смутился своей оплошности и от смущения ляпнул совсем уже не к месту:

— Простите… у моей матери такие же были руки.

Зинаида Федоровна удивленно взглянула на свои руки и спрятала их за спину. В этом движении было что-то незащищенно-женское — прорвалась, видимо, именно та часть ее натуры, которую она старательно прятала.

— Мажу, мажу кремом, а все без толку, — краснея, пробормотала она. — Две племянницы со мной… сестра умерла пять лет назад, да и мама старенькая, все болеет. Некогда за собой следить. — Она спохватилась и закончила гордо: — Но к работе это не имеет отношения. Я учту ваше замечание, товарищ директор. Еще претензии будут?

Никодим Ильич встал, подошел к учительнице. Ему хотелось помочь ей, но он не знал, как и чем. Он взял ее за руку и сказал мягко:

— Ну, почему вы так настороже? Заранее уверены, что от директора нужно ждать только плохое? Так же трудно, просто невозможно жить… Скажите: у вас есть друзья?

Она взглянула на директора изумленно, и он подумал, что глаза у нее были бы красивыми, если бы она хорошо выспалась и отдохнула. Зинаида Федоровна высвободила руку и снова спрятала ее за спину.

— Не надо душеспасительных разговоров, Никодим Ильич. Я ведь тоже изучала педагогику в институте и иногда играю в эти игры с учениками. И не делайте вид, что вам интересно беседовать со мной о делах, не касающихся учебного процесса.

— Неправда! — горячо сказал Никодим Ильич. — Вот уж совершенная неправда! Умный, знающий человек… Стыдно слушать!

— Позвольте… — возмутилась Зинаида Федоровна.