Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

на скамейку в перерывах в два яруса: ряд на спинке и ряд на сиденье, как птицы на проводах. И трепались обо всем на свете. Девчонки на площадке не показывались. Бронислава отпускала их на перерыв позже, не желая смешивать земное и возвышенное.

Слева от лестницы две стальные двери в первую и вторую слесарные мастерские, прямо — душевая и мужская раздевалка, а справа — альковное углубление. Там в полутьме матово светилась стеклянная дверь в мастерскую радиомонтажниц. Таинственный мир, на который грубым слесарям не разрешалось и взглянуть. Бронислава собственноручно закрашивала стекло белой краской.

Там, в этом мире, сидела сейчас за длинным столом Настя в белой косынке и белом халатике.

Славка на цыпочках подошел к двери. А что, если открыть тихонько и взглянуть? Может быть, Настя поднимет голову и поймет, что дверь открывалась к ней?

Мальчики-девочки… так же и ослепнуть можно! От громадных столов исходили потоки света, а вокруг них каймой белые пятна… Как тут различить Настю? У тех, что сидят спиной, лиц не видно. У тех, кто лицом, — торчат над столами только хвостики косынок, завязанных узлом на темени. Перед каждой щиток с разноцветными лампочками. Они мигают, переливаясь красным, желтым, зеленым… А по узкому проходу между столами двигалась размеренными шажками важная мужская фигура в синем халате, туго натянутом на большом животе. Перов Борис Егорович собственной персоной. Еще один пастух в царстве неземного.

Славка отпрянул и поспешно прикрыл дверь. Уж лучше попасть на злой язык Брониславы, чем в пухлые руки Перова. На днях он прихватил Дорду и Вагина, перелезающими для сокращения пути домой через забор, и два с половиной часа читал им нотацию, перемежая педагогические сентенции с правилами внутреннего распорядка и международным положением.

Шляпа! Славка с досадой шлепнул себя ладонью по лбу. Пора лечиться от склероза. Настина группа проходит сейчас слесарную практику: «Забыла разметить припуск на фальц…» Пора, пора, красавец, отучаться читать по ночам…

Он подошел к двери слесарной — в первой трудилась его собственная группа.

Во второй слесарной стоял визг и скрежет металла. Слышались голоса девчонок, но из-за шума слов было не разобрать. Кто резал заготовку ножовкой, кто турборезами, а некоторые орудовали ручными ножницами.

«Мама ро́дная, — возмутился Славка, — работнички! Одна стоит привалясь к верстаку, ноги крест-накрест, и от этого вся расслаблена. Захватила ножовку с обеих сторон кулачками и задумчиво водит ею туда-сюда по детали. Интересно: о чем она думает?

Другая — толстушка на коротких ножках-бочонках. Щеки круглые, глазки сонные, волосы белые торчат на макушке хвостиком из голубого бантика. А деталь держит кончиками пальцев, как пирожное…

За соседним верстаком — рыжая лисичка с острым розовым носиком и разрисованными глазами. А режет… Мама ро́дная! Да разве так держат ножницы?! Нет на вашу голову комиссара… Стоп, где же Настя?»

Славка открыл дверь пошире и нахально просунул голову в щель. Возле Настиного верстака стояла Бронислава, черная, как цыганка, с яркими губами, смоляными бровями вразлет и крупными красными бусами в два ряда на пышной груди. Показывала Насте, как надо регулировать ножницы.

Толстушка увидела Славу и хихикнула. Рыженькая тоже подняла голову, состроила презрительную гримаску и что-то крикнула.

Слава замешкался. И напрасно — нужно было сразу бежать. Бронислава уперла руки в бока и завопила на всю мастерскую:

— Девочки, надевайте сарафаны, женихи приехали.

Девчонки с радостью побросали надоевшие ножовки и начали хохотать. Славка отпрянул от двери, точно увидел кобру. Неужели и Настя видела его? Мама ро́дная, непруха с самого утра!

— Привет, соседушка, мой свет! Воздали по заслугам?

Славка развернулся, рука непроизвольно дернулась и остановилась на полпути. А физиономия Белосельского была так близка… и так желанна! Если б не Настя за стеной.

Ваня, не дрогнув лицом, насмешливо смотрел на него. Руки в карманах, свернутый плащ перекинут через плечо. Граф на прогулке… Пижон!

— Тебе-то что за печаль? — вкладывая в слова всю силу своего презрения, спросил Славка.

— Да мне, собственно, печалиться не о чем. Насколько я знаю, Настя не любит сладкого.

У Славки голова пошла кругом. Если бы Белосельский знал, как близка в эту минуту его кончина! Но он не знал и неожиданно улыбнулся вполне дружелюбно.

— Твой братец в беде. Ты знаешь?

Славка не слышал слов, но слышал голос, и это был голос человека, рядом с которым он задыхался от неприязни.

— Пошел ты…

Ваня издевательски шаркнул туфлей по цементному полу.

— Рад был бы уйти и больше никогда не видеть ваши пошлые физии, но, кажется, нам предстоит совместная взбучка.

Славка чуть не застонал вслух. Еще и это! Он шагнул в раздевалку и вынул из своего шкафчика черный халат. Переодеваясь, он поспешно перебирал в уме уважительные причины опоздания: «Бабушка заболела? Лучше не стоит, а то и в самом деле заболеет, у нее это недолго. Рука, голова, горло?.. Не выйдет. Комиссар отправит в медпункт, там липу сразу обнаружат. Может, соседку в больницу отправлял?..»

Так и не успев придумать что-нибудь путное, Славка нахлобучил берет и с тяжелым сердцем вошел в мастерскую. Ваня вошел следом — и тотчас же в мастерскую влетел комиссар. Сбросил плащ на стул, вытер платком мокрые волосы и бороду и полюбопытствовал:

— Что привело вас в такую рань, красавцы?

Славка покосился на бесстрастную физиономию Белосельского и вздохнул. Изворачиваться при нем было унизительно, но комиссар доброжелательно ждал ответа, и Славка пробормотал еле слышно:

— Соседка, понимаете…

Комиссар сокрушенно покачал головой.

— Ай-я-яй… Еще одна жертва! Вы жестокий человек, Вячеслав. За эти две недели вы уложили на больничные койки почти всех своих соседей. Пожалели бы сердешных.

По мастерской прокатился ехидный смешок. Славка разозлился. Веселятся за его счет, скоты… И комиссар хорош — выставил на посмешище! Как будто сам никогда в жизни не опаздывал…

А комиссар уже переключился на Белосельского.

— А вас что задержало?

Ваня передернул плечами и сказал с подчеркнутым безразличием:

— Социальная необходимость.

Славка тут же забыл о своих терзаниях и уставился на Белосельского. Ну и нахал! «Ничего, — подумал он со злорадством, — сейчас комиссар врежет — забудешь, как выпендриваться!»

Но комиссар не врезал. Склонил голову и сказал почтительно:

— Понимаю, Иван Георгиевич, понимаю-с. Надеюсь, вас не обременит в следующий раз прислать записочку-с, дабы мы понапрасну не волновали себя.

— Записочку? — не понял Ваня. — С кем?

— Как с кем? — переспросил комиссар. — Так ведь у вас же, Иван Георгиевич, тридцать тысяч одних курьеров!

Секунда тишины — и мастерская дрогнула от громового хохота парней.

Славка от души хохотал вместе со всеми, с мстительным удовольствием глядя на