Прими путника, дорога! - Ахмет Пшемахович Мальсагов

— Разрешаешь, Артаган? — спрашивали они, прежде чем въехать на белое полотно. — Может, еще не готово?

— Не только разрешаю, — прошу: вы же своими колесами помогаете укатывать полотно, обнаружить, где оно проседает. В добрый путь!

Уже в сентябре с высоких гор вниз по ущелью Гурса стали все чаще дуть холодные ветры. Здесь, в ущелье, золотилась осень, но Гурс давал знать, что на самых высоких вершинах выпал снег: река начала заметно мелеть, сникать.

— Ну, Тута, скоро придет твое счастливое время! — говорили цабатоевцы трактористу.

— А что будет? Новые расценки механизаторам? Повышенные? Ты что-нибудь слышал? — впивался Тута в говорившего.

— Да нет же! Гурс обмелеет: прыгнешь с камешка на камешек — и уже на том берегу. Даже с мешком. Можно будет обходиться без этого проклятого мостика…

Одно за другим колхозные поля покрывались черными бороздами: кончилась жатва, трактористы поднимали зябь.

Везде на склонах гор высились стога сена.

Колхозное стадо даже на вид стало выглядеть лучше. И не только потому, что животные нагуляли за лето тело: Усман не жалел денег на покупку племенного скота.

Глядя на колхозные постройки, Артаган отмечал мысленно, что его ученик и здесь не потерял лето зря. Уже подведен под крышу новый двухрядный коровник, поднялось еще одно зернохранилище, а на берегу Гурса протянулась новая табачная сушилка.

Хорошие вести шли с высокогорных пастбищ: овцы прибавили в весе больше, чем ожидалось, не потеряли шерсти. Вот-вот отары спустятся вниз.

На счету молодого горного колхоза было еще не так густо. Но уже теперь можно было прикинуть, что годовой доход получится солидным, гораздо выше запланированного.

Если бы какой-нибудь лингвист вел в Ца-Батое наблюдения, он бы установил, что до сих пор цабатоевцы расходовали самые свои большие эмоции на смакование наиболее удачных кличек, которые здесь так любят придумывать друг для друга. Эта страсть оставалась неизменной и сейчас, но эмоции номер один приходились теперь на такие простые и давно придуманные людьми слова: «строить», «стройка». Заезжий человек, послушав беседы цабатоевцев, мог бы подумать, что попал в кран великих строителей, создавших незабываемые ансамбли дворцов и бетонированные автострады, а теперь замышляющих невесть что… На самом же деле прибавилось в смысле построек ненамного больше, чем и в обычные годы. Если не считать дороги, которая еще не достроена. Но, может быть, именно она и придала новую окраску языку цабатоевцев. Запал, рожденный ею, не сможет потухнуть на финише трассы, это цабатоевцы понимали чутьем. А поскольку дорогу тянуть дальше будет уже некуда — на равнине хватает своих дорог, — придется обратить страсть на что-то другое. Слишком долго раскачивались, чтобы так быстро остановиться!

— Давайте после этой дороги возьмемся прокладывать путь и к нам, — предлагали дальновидные жители самого верхнего аула. — Ведь мир тянется от Ца-Батоя не только в сторону Грозного, но и в нашу сторону. Почему автобус из города будет доходить только до столицы ущелья?

— Да до вас-то мы потом легко доберемся! — отвечали им. — Что стоит проложить к вам ветку? Какие-то шесть километров! Доплюнуть можно… Хочется что-нибудь новенькое!

И многие начали подумывать о новых домах. Может быть, и без унитаза, как у Сяльмирзы, но таких, чтобы Ца-Батой выглядел не хуже больших равнинных сел. На виду у мира ведь теперь будем, когда приоткроем дверь ущелья. Шефы почаще станут приезжать. Туристы на автомобилях зачастят. Ведь красота в ущелье неописуемая, не хуже, чем на самых нарядных курортных открытках.

Руслан не подозревал вначале, какую утеху он принесет этой проснувшейся строительной любви цабатоевцев. И чем? Лестницей, ведущей на Юрт-Корт! Те простые земляные ступени по склону горы, которые он шутя пробил с ребятами из своей школы, не были, кажется, никем даже замечены в Ца-Батое.

— Сделай по-хозяйски… — шепнул ему Артаган, словно сообщал секрет. — Ступеньки твои раскиснут после первых же сильных дождей. Я бы на твоем месте построил каменную лестницу. Видел, сколько сланцевого плитняка там, где ты бегаешь по утрам? Вот и облицуй свои ступеньки.

В интернате был ишачок с повозкой. На нем Русла и и его помощники подвозили из карьера плиты. Они не считали свою работу такой уж и важной. Однако дел хватило чуть ли не на все каникулы. Плитки не всегда подходили по размерам, надо было колоть их по слою и обтесывать концы.

…Белокаменная лестница напоминала издали стрелу, взвившуюся к вершине Юрт-Корт. Пока это стрела в никуда: пока что вершина горы пустынна, если не считать ажурной деревянной башенки, несущей штырь телевизионной антенны.

Но этой лестницей полюбоваться вблизи приходили и с самых дальних краев аула. Ничего такого Ца-Батой у себя еще не видел.

— Говорят, в Москве даже в метро нет таких лестниц в девяносто три ступени! — хвастливо сообщил Тута.

— Дикие вы люди, — поправил Досрочный Старик. — Я же бывал в Москве на выставке. В метро не лестницы, а эскалаторы, по ним и шагать не надо, они тебя сами везут!

— Вот бы один сюда, для Юрт-Корт! — вздохнул Тута.

— Два! — размечтался другой. — Чтобы один из них можно было через Гурс пустить. Специально для Туты…

…Артаган сидел у себя в шалаше за аулом Борзи, когда вдалеке зашуршали через притихший Гурс колеса автомашины. «Газик», но не усмановский, — определил Артаган, не поднимая головы от бумаг. — У этой машины новые протекторы на шинах. Наверное, приехал кто-то из города».

— Наш Артаган всегда рад гостям из города! — послышался голос Кривого Хасана.

Артаган выглянул и не сразу узнал, кто же это пожаловал, потому что за спиной приезжего садилось солнце.

— Ассала́м але́йкум, Артаган! — сдержанно улыбался гость.

Это был шеф, директор машиностроительного завода Маркин, человек худой, полуголодный на вид и веселый, с мальчишеским лицом — из тех, кто и до старости похож на студента. С ним Артаган и затевал когда-то взаимное шефство завода и колхоза, которое со временем обмелело, как зимний Гурс.

Сели в шалаше. Хасан разложил перед гостем снедь — холодную баранину с мраморными срезами, вареные початки кукурузы, румяный чурек, черно-коричневые от спелости дикие груши.

— Прослышали мы о вашей новой дороге. И вот я приехал снова набиваться на дружбу с колхозом, — сказал Маркин.

— Председателем теперь вместо меня другой, — улыбнулся Артаган.

— Начинали мы с тобой! С тебя начну и сейчас. Говори, в чем нуждаетесь?

Поудобнее усевшись на кошме, Артаган прикрыл глаза веками и, поразмыслив, произнес:

— Пиши, Маркин: кровля для интернатского клуба. Понадобится на будущий год…

— Запасливы цабатоевцы! Записал. Это мелочь. Дальше?

— Пиши, Маркин: трубы для водопровода в Ца-Батое.

— Записал. Это нам тоже под силу. Дальше?

— Аннасыц яа!

Этот возглас удивления вырвался у Кривого