Прими путника, дорога! - Ахмет Пшемахович Мальсагов

Хасана? Ца-Батой затевает себе водопровод! Кузнец выскочил было, чтобы немедленно известить об этом аул, но тут же, передумав, вернулся, боясь упустить что-нибудь из такого важного разговора.

— А что же тебе нужно для дороги, Артаган? — удивился Маркин.

— Это-то, знаю, ты нам и так не откажешь. У предков была поговорка: если хочешь удержать свой берег реки, борись за противоположный. Так и я: просил сначала не для себя, а теперь скажу и о своем. Цемент надо, Маркин! Деньги нам Совет Министров выделил. И еще две вещи пиши, Маркин. Пожалст! Кулачковый каток для дороги потребуется на время. И помоги вытащить сваи. Видел в долине перед въездом в наше ущелье мост? Новый, а рядом старый. Его разобрали, железные сваи торчат из реки, вид портят. Соседний район говорит: «Бери сваи, не жалко». Дорожное управление говорит: «Бери», потому что управление знает — ни один человек в мире не сможет эти сваи вытащить. А твои подъемники смогут, Маркин. Вытащи! Ну, кушай, пожалст, мясо. А вечером придешь ночевать ко мне домой, Залейха сделает что-нибудь настоящее.

— Так это и вся твоя заявка?

— Всё. Точка. У гостя вообще неприлично выпрашивать… Завод — и твой и мой. Государственный! Надо нам беречь завод, Маркин.

— Как это все! — возмутился Кривой Хасан. — А для аула Борзи? Хотя бы новые мехи для кузницы. И пуд железа на подковы. Пиши, Маркин!..

…Садясь в машину, чтобы ехать в правление колхоза, директор спросил у Артагана:

— Что за парень Усман? Я его почти и не помню.

Подумав, Артаган коротко ответил:

— Мой ученик! — И тут же добавил: — Но будь с ним осторожен…

Он пояснил удивленному директору: Усман своенравен и упрям, но одно его всегда отличало — добрый, как ребенок, последнее готов отдать. А стал председателем… Свое личное он и теперь отдаст, у собственных детей отнимет, а отдаст просящему. Но колхозную копейку зажал, даже для дороги вначале отказывался что-нибудь дать. А из других вытягивает для колхоза самым бесстыдным образом. Может и с заводом повести себя неприлично. Обведет вокруг пальца.

— Ну, это мы еще посмотрим! — звонко, по-мальчишески расхохотался директор, протягивая руку. — Спасибо, что предупредил. Но я сам слыву в городе таким же, как твой Усман: любого вокруг пальца обведу!

…Поздно вечером Маркин приехал в дом к Артагану усталый и растерянный. Он в который раз перелистывал за столом блокнот, перечисляя, какую помощь хочет получить колхоз от завода:

— Стенд для испытания тракторных моторов — раз. Слесарно-токарное оборудование для мастерской — два. Реконструировать колхозную баню — три. Паровое отопление в правление — четыре. Монтаж полуавтоматаческой пекарни — пять… Стой-ка, стой-ка… А это как ко мне в блокнот попало?! «Помочь в строительстве колхозного консервного завода». Это как сюда попало? Артаган, посмотри-ка, это мой почерк или не мой? У меня рука дрожала…

…Разрывая потом горячего индюка руками, по-горски, Маркин вспоминал:

— А разговаривал он со мной как! Грохнул какой-то толстой папкой об стол: «Вот цена вашему шефству — полпуда красивых поздравлений!» В этот момент он мне как раз и подсунул, наверное, консервный завод. И как я все это с завкомом буду согласовывать? Ну и тип этот твой Усман!

— Я же предупреждал тебя: будь с ним осторожен. Забыл мой совет? Но Усман тоже такой, как ты: не слушает стариков!

Оба они расхохотались, а почему, Залейха не понимала, она едва знала русский язык.

Глава XIII

Снова пришла весна.

«Кто не видел Ца-Батоя весной, тот не видел Ца-Батоя!» — любят говорить в ауле.

Горы — те же, что были и вчера, и зимой, и осенью. Что же добавляет весна? Ну, деревья оденутся в свой зеленый наряд. Трава пойдет в рост.

Нет, не это само по себе обвораживает здесь глаз весной. Не сам по себе сочный зеленый цвет леса и многоцветье горных склонов. Удивительная перемежаемость цвета, чередование трех-четырех главных красок — вот что, наверное! В этом ущелье нет, как в иных местах, бирюзовых озер, нет красных скал, не бывает здесь солнце оранжевым, как над степью. Из всех красок радуги ущелье Гурса скромно отобрало себе три: голубую, зеленую и белую. Есть и любые другие цвета здесь, но это уже частности, просто мазки на картине, — например, разные там цветочки и прочее. Или же краски, которые привнес человек, но они не главенствуют. Зачернел квадрат крутого склона — это «закрасил» пахарь; зажелтел квадрат — опять же рука человека: он вырастил пшеницу, расстелил на склоне ее желто-золотистый ковер.

А главные цвета — голубой, зеленый и белый — определяют всю картину. Они, эти цвета, очень дружны между собой и то и дело уступают место друг другу. Лес в иные часы дня не зеленый, а синий. Голубое небо в грозу мрачнеет и прорезается огненно-зелеными молниями. Белая весенняя вода Гурса вбирает в себя голубизну неба и делается лазоревой, а в тихих забережках колышется, как в зеркале, зелень курчавых деревьев.

Белый цвет сам по себе вроде бы и не цвет. Но без него в Ца-Батое не было бы всей прелести этой перемежаемости красок, наконец, того ритма, который свойствен и горам, и людям, и языкам.

Белые туманы медленно взвивают утром, когда чуть потеплеет, свои мягкие пологи от реки вверх. Но часть своего цвета они оставляют на земле, и каменное, оголенное русло Гурса тянется весной через зеленое ущелье белоснежной россыпью.

На черных наклоненных к этому руслу полях сахарными горками белеют камни, выкорчеванные из черной земли, чтобы освободить место бороздам.

Черна, влажно сверкает на склоне полевая узкая дорога, но и тут белый цвет словно прожилки в мраморе: это ночной ливень обнажил, отмыл камень дорожной колеи.

Белые, чистые облачка дремлют на небе, на его чистой голубизне. Ослепительно белы на солнце и покатые улицы Ца-Батоя.

Цабатоевец не жалеет белой краски, он любит ее, он старается добавить ее ущелью. Зеленые склоны гор прочерчены белыми горизонтальными линеечками — это корпуса ферм. Возведенные за время бесснежной, на редкость теплой зимы, новые дома сельчан не запестрели весной всеми цветами радуги: двери, переплеты окон и неизменных горских веранд покрывают теперь только белой краской.

Артаган тоже добавил ущелью белой краски. Если бы посмотреть сверху, с самолета, то можно было бы увидеть, какой снежно-сверкающей полосой вьется артагановская дорога по ущелью.

А если посмотреть снизу на гору Юрт-Корт, то видно, как белая лестница стрелой взвилась к вершине. «Значит, и мы с Зарой поработали, расцвечивая землю Ца-Батоя! — думает Руслан. — Грешно и совестно было бы человеку ходить по такой земле, уперев взор в тропу. Совестно мчаться среди