Прими путника, дорога! - Ахмет Пшемахович Мальсагов

Харон потрогал распухшее, ободранное лицо, охнул. И решительно пополз вверх, к дому Сяльмирзы. Этот ведь тоже верный человек, хоть и не родич. Разве Харон не угождал ему? По его же наущению пошел вчерашней ночью устраивать взрыв!

Харон дотянулся палкой до светящегося окошка, осторожно постучал и укрылся за кустом.

Высунулась голова Сяльмирзы.

— Это я, Харон… Собаки у тебя привязаны?

Сяльмирза помедлил и соврал:

— Отвязаны. Разорвут!

Потом он свесился с подоконника и зашептал зло, встревоженно:

— Кто тебя к моему плетню звал, а, бандит? Ну-ка, убирайся сейчас же, пока я собак не отвязал!

Створка захлопнулась. Свет потух. Харон поспешил прочь, боясь волкодавов Сяльмирзы. «У, какой подлец!» — думал он с ненавистью. Подлость Сяльмирзы потрясла его. Ведь сам ввел Харона в дома именитых вожаков религиозной секты, обещал засватать ему невесту, которая не чета нищей Заре: у родителей две автомашины, два дома… Всячески обхаживал! И вот теперь прогнал от плетня, как собаку.

…У дяди же все прошло как по писаному. Когда Харон минут через десять — пятнадцать пришел в себя после мощного удара железным дядиным кулаком, он услышал его бодрые слова:

— Ну вот, теперь спи, набирайся сил!

Проснулся Харон утром счастливый и довольный. Хрустела чистая простыня. На спинке кровати висело дядино трикотажное белье, приготовленное для него, Харона, а на спинке стула — дядин костюм. Тоже для него, Харона.

«Молодец Досрочный Старик! — растроганно думал Харон, одеваясь и изредка трогая сдвинутую набок скулу. — Лучше удар от ближнего, чем милость от дальнего, подлого, такого, как этот паршивый Сяльмирза. Все-таки великая это сила — тейп… Теперь расколоть дядю насчет денег, и можно не спеша подаваться к Грозному, а оттуда — куда глаза глядят. Со специальностью шофера и счетовода нигде не пропадешь. И уезжаю я, как ни говори, отомщенным:. Руслан получил свое. А до Артагана и Сяльмирзы очередь тоже когда-нибудь дойдет…»

— Побольше масла ему в кодар положи, пусть повкуснее поест! — крикнул Джаби жене, и эта забота опять тронула Харона так, что слезы выступили на глазах.

Харон макал горячий чурек в горячее масло с брынзой, жадно заглатывал большие куски и запивал душистым калмыцким чаем.

Дядя, присев с другой стороны стола, смотрел на Харона каким-то странным, долгим взглядом, а потом скомандовал жене:

— В мешочек положи ему еще пару белья про запас, носки и еду.

— Что же, до ночи не успею, что ли? — заикнулась было жена, но Джаби оборвал ее.

Жена подошла к мужу и с отчаянной смелостью в глазах сказала:

— Побойся бога! Ведь Харон — плоть и кровь твоего тейпа. Его и расстрелять могут, если Руслан умрет. Что тогда люди скажут? Скажут, что ты сам убил своего племянника…

Харон подавился куском чурека. Сквозь выступившие слезы он со страхом и мольбой смотрел на дядю.

— Прекрати этот тязет! — крикнул Джаби на жену, не оборачиваясь к ней, и стукнул кулаком по столу.

От этого удара противоположный конец столешницы оторвался, железная миска с кодаром взлетела в воздух. Горячее масло залило Харону ободранное лицо. Он взвыл и начал судорожно отирать ладонями лоб, щеки.

— Одежду, одежду оботри, а не свою гнусную морду! — закричал Джаби.

Продолжая ворчать, что «костом» — так горцы называют пиджак — выдан ему, Харону, не для того, чтобы он заливал его маслом, Джаби приказал немедленно собираться.

— Пойдешь в сельсовет, к Абдурахману, сам, — деловито наставлял он племянника. — А юрт-да вызовет из района машину с красной шейкой, и покатишь себе по новой дороге прямо в грозненскую тюрьму. Только не вздумай по пути в сельсовет свернуть в переулок и податься в горы, понял? Отвечай: понял или нет?

Харон посмотрел на поднятый кулак дяди и с ненавистью процедил:

— Понял.

Опасливо выглядывая из кухни, жена шептала мужу дрожащим голосом:

— Сам своего племянника за решетку шлет, о аллах! Вечного позора на свою голову не боишься…

— Э-э, лишь бы большего позора в жизни не испытать, чем этот, — ответил Джаби. — Никто не скажет, что я плохой дядя своему племяннику. Ну иди, Харон.

Харон пошел по улицам Ца-Батоя, залитым лучами весеннего радостного солнца. Люди молча выглядывали из-за плетней. Вчерашние дружки трусливо ныряли в переулки.

Ребятишки стаей бежали впереди Харона и кричали:

— Харон в тюрьму отправляется! Досрочный Старик сам его в тюрьму направил!

Дочь рыжего Эми Сацита, с обкорнанной рыжей головой, верховодила в этой стае. То и дело оборачиваясь к Харону, она приплясывала на каменистой дороге и бесстрашно выкрикивала:

— Харон-Хурьск! Сумасшедший Харон!

Проходивший мимо Артаган окликнул ее и сказал укоризненно:

— Непристойно ты себя ведешь, девочка… Эми не позволил бы тебе этого…

Проходя около дома Сяльмирзы, Харон увидел, что хозяин сидит на бетонированной завалинке и перебирает четки. «У, святоша! — подумал Харон. — Твердил, что братья по вере никогда не оставляют в беде друг друга».

Сяльмирза сделал вид, что не замечает Харона, но красные губы старика чуть шевельнулись, и Харон услышал угрожающие слова:

— Харон, не стоит тебе в милиции болтать лишнее. У нашей секты рука длинная, везде до тебя достанет…

…А Джаби тем временем, как и каждое утро, выводил людей своего тейпа в поле. Прохожие смотрели на него так, словно видели его впервые.

Артаган через улицу поприветствовал Досрочного Старика:

— Доброе утро, Джаби!

Тот поспешил к Артагану, как к старшему по возрасту. Но Артаган опередил и своим легким, быстрым шагом пересек улицу первым, на виду у всех подал руку.

— И ты уже начинаешь седеть, Джаби, — сказал Артаган. — Скоро нас догонишь…

— Всему свое время, Артаган. Был Досрочный Старик, а стану просто стариком, — с горькой усмешкой отозвался Джаби. — Уменьшился мой тейп сегодня на одного человека… Извини, мне пора в поле.

Артаган сказал напутствие, которое принято в горах говорить тому, кто приступает к делу:

— Да будет счастлива твоя работа, Джаби.

Глава XIV

Артаган дремал в своем шалаше, положив голову на скатку кошмы. Утреннее солнце вкралось в шалаш, но старик не чувствовал на лице его лучей. Али вошел и долго смотрел на спящего, на его шевелящиеся губы. «Совсем осунулся Артаган, — подумал Али. — Его ноша оказалась не легче, чем председательская».

Артаган поднял веки, будто не спал, а просто лежал, думал.

— Кончают? — спросил он, прислушиваясь к стуку молотков на мосту и веселому говору людей.

— Последние гвозди вколачивают. Последний мост! Ца-Батой прислал меня за тобой, Артаган. Там юрт-да уже и ленточку натянул. Из города звонил в