Пропавшая шхуна - Ховард Пииз

— Но, Топпи, — сказал Третий успокаивающе, — разве я не объяснял тебе уже полдюжины раз, что шкипер не обрубал эту штуку?

— Не обрубал? Я не смеюсь, Джо Макарони! Думаешь, я не знаю, о чем говорю?

— Да, но это произошло без ведома капитана.

— Тогда я вас спрашиваю: кто это сделал?

— Я тоже не знаю. Кто-то, кто не хотел, чтобы шхуну привели в Папеэте.

— Ага, вы сами признались! Значит, кабель все-таки был обрублен! — Топпи с триумфом вернулся туда, откуда начал. — В любом случае, я больше на ней никуда не пойду.

Конечно, он пошел. Именно его приятель швед Йоргенсон перетащил его обратно по сходне на палубу «Виндрайдера».

Тод немедленно снялся с якоря. Маленькая шхуна оставила Бора-Бору позади и взяла курс на Тайарею, находившуюся в двадцати милях отсюда, со скоростью пять узлов. Хотя официально ею командовал Тод Моран, его помощник Стен самостоятельно управлял небольшим кораблем в спокойных водах между двумя островами.

Это был апрель, начало зимы в Южных морях. Двое молодых людей становились все веселее по мере того, как солнце удалялось севернее. Их жизнерадостность была заразительна.

Швед Йоргенсон отдался работе с энтузиазмом человека, который плавал раньше на парусниках и всегда сожалел об ошибке, перейдя на пароход. Горилла Смит молча выполнял данные ему задания и проводил свободное время на палубе с попугаем, который присоединился к нему, как давно потерянный друг.

— Привет, Джим, — скрипел он каждый раз, взмахивая зелеными крыльями. — Ia orana! Ia orana!

— Что говорит этот малыш? — спросил Топпи Гориллу Смита. — Это какой-то лягушачий диалект?

— Иди к черту! Ридли говорит, что это по-таитянски означает что-то вроде: «Привет. Как дела?» Умная птичка, — признался Смит с усмешкой. — Говорит на двух языках, помимо своего собственного — попугайского.

Топпи же совершенно не обращал внимания на красоту и покой окружающего пространства: глубокую синеву моря, журчание воды вдоль корпуса корабля, шепот ветра в снастях и трогательный вид надутых парусов, продвигавших «Виндрайдер» вперед, к цели.

Ближе к вечеру они уже пробирались сквозь рифы, окружающие Тайарею. Йоргенсон был на корме, управляя рулем, а Стен стоял на носу шхуны, подавая ему команды, направляя судно сложными, замысловатыми курсами. Вместе они провели шхуну через узкий канал в рифе и через лагуну к причалу у старой плантации Стенхоупа Ридли.

На деревянном причале, выступающим далеко за коралловые отмели берега, стояла высокая, мощная фигура туземки.

— Это мадам Диманш! — крикнул Стен. Он дико размахивал руками и громко кричал.

Когда шхуна подошла к причалу, Стен прыгнул на него. Госпожа Диманш немедленно прижала своего любимца к пышной груди. На ней была синяя мантия Матушки Хаббард, которая ниспадала на пол до самых щиколоток. Лучезарная улыбка растекалась по ее темно-коричневому лицу, белые зубы сверкали на солнце, а карие глаза полнились слезами. Какой бы массивной и бесформенной она ни была, она излучала такое обаяние и доброту, что Тода мгновенно потянуло к ней. Пока тройка матросов крепила швартовы, Тод и Стен последовали за пухлой островитянкой по тропинке через кокосовую рощу к дому. Мадам Диманш и Стен оживленно разговаривали на французском, английском и таитянском языках, а скорее на смеси всех этих языков. Тод уловил имена «Виндрайдер», Таити Жак и Тэтчер, которые несколько раз появлялись в словесном водопаде; но, так как иначе, он не мог следить за бурным разговором и предпочел осматривать плантацию, которая когда-то была домом его друга.

Дом напоминал дома других белых людей, которые он видел на Таити и Бора-Бора: длинное низкое бунгало стояло на высоких сваях, а широкая веранда вокруг него была затенена красно-цветущими кустами бугенвиллеи.

По мере приближения к нему все заметнее становился едкий запах сохнущей копры, смешанный с ароматом ванили. Стаи птиц майна прерывали свою непрекращающуюся болтовню и укрывались в ближайшем хлебном дереве. Над всем лежала печать глубокого покоя старомодного островного жилища.

Войдя на огражденную легкими перилами веранду, мадам Диманш опустилась в прочное широкое кресло и помахала пальмовым листом, чтобы охладиться. С обеспокоенным выражением лица она расспрашивала Стена, все ли с ним в порядке? Научился ли он чему-нибудь полезному в той странной школе? И действительно ли он путешествовал на поезде? Видел ли он настоящий лифт? Как? Mon Dieu! Он поднялся на лифте на пятьдесят этажей? Ах, какая глупость!

— Успокойся, пожалуйста, — попросил Стен, широко улыбаясь. — Это было намного безопаснее, чем путешествие, которое я совершил вскоре после этого на самолете.

— На самолете?

Мадам Диманш подняла глаза к небу. Казалось, она задыхалась, стала быстрее обмахиваться веером, ее огромное тело задрожало.

— О, я тебя расстроил! — печально воскликнул Стен.

— Ничего страшного, mon enfant.[25] — Она пригладила свои блестящие черные волосы толстой рукой. — Это просто волнение. Мне уже лучше.

Она быстро взглянула на Тода:

— Тысяча извинений, monsieur Моран. Я забыла, что у нас гость. Ну, тогда… Я устрою праздник: туземное угощение, которое так любит Стен, приготовленное в земле, monsieur, по-таитянски: хлебное дерево, жареный поросенок, бонита, осьминог, краб, таро, банановый poi...

— Остановись, я тебя умоляю, — прервал ее Стен. — От твоих слов у меня потекли слюнки, и мне стало казаться, что я ничего не ел уже два года. Но, пожалуйста, сменим тему. Я хочу поговорить с тобой об отце.

— Твоем отце? Как! Ты его не видел?

— Где… где он? Ты знаешь?

Глубокие карие глаза мадам Диманш озорно сверкнули:

—Certainement. Он сейчас в Папеэте.

— Но Коркери сказал, что он уплыл на «Виндрайдере».

— Какая же он свинья! Негодяй! — С уст мадам Диманш слетали подобные эпитеты с такой горячностью, что Тод почти окаменел от изумления.

— Он лжет, как обычно, — уже более спокойно выкрикнула она, а затем на мгновение задумалась. — Может быть, твой отец считает его достойным доверия, а?

Стен наклонился вперед в кресле. Выражение его лица было чрезвычайно напряженным.

— Что ты имеешь в виду?

Ее голос понизился до таинственного шепота:

— Правда в том, что Коркери изменяет твоему отцу, и я сказала это ему несколько месяцев назад, но он не захотел меня слушать. Твой отец долгое время болел, лежал в больнице Папеэте. Нет, mon enfant, он этого не писал тебе — не хотел, чтобы ты беспокоился. — Мадам Диманш сделала паузу, как будто хотела дать своим слушателям время усвоить эту новость. — Ты все понял?