Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Двум старикам, руководившим в совхозе рыболовецкими бригадами, было непонятно, как это так получается: каждый день бродит человек с ружьем по лесу, а ни кабана, ни утки не добудет. Евсей и Куприяныч хорошо знали литовские леса, не раз бродили со старыми берданками по густым приозерным зарослям и никогда пустыми не возвращались. А тут на тебе!.. И зародилось у стариков сомнение.

— Может, дурачил он тебя с надписями! — сказал Куприяныч.

— Кто его знает! — ответил Евсей. — Человек новый — в душу не влезешь. Только за ружье обидно… В хорошие бы руки его…

Однажды в воскресенье старики собрались на охоту. С утра приготовили ружья, патроны, сумки для дичи. Пообедав, они спустились к озеру и пошли тропой к дальнему перешейку между двух озер Самавы и Заброды. Там, в десяти километрах от Тумишек, было утиное царство. Озера соединяла речушка, поросшая редким камышом. По этой протоке беспрестанно прогуливались стаи рыбьей молоди. Здесь-то и раскинулось утиное царство.

Куприяныч и Евсей решили засветло добраться до перешейка, построить там шалаши и дождаться прилета уток на вечерней зорьке.

Было часов восемь, когда охотники, связав макушки прибрежных осинок, соорудили нечто вроде двух шалашей. Один стоял на берегу Самавы, другой метрах в ста — у Заброды. Из шалашей хорошо просматривались озера и речушка с камышами.

Старики перекурили и, разойдясь, улеглись в шалашах, выжидая уток. Наступила звонкая вечерняя тишина. Солнце уже зацепилось за высокую ель на западном берегу озера. С востока пахнуло свежестью и росой.

«Быть туману», — подумал дед Евсей и потрогал полушубок, предусмотрительно прихваченный на охоту. Мысль о тумане обеспокоила деда. Туман мог помешать охоте. Все зависело от того, когда он окутает речку и озера: если до зорьки, то прощай утки — их и не увидишь!

Сумерки надвигались незаметно. Тумана еще не было. С минуты на минуту могло послышаться посвистывание утиных крыл. Дед Евсей воткнул в мягкую землю низкую рогатину, бесшумно опустил на нее ствол берданки и посмотрел на старенькую, сбитую мушку. В памяти всплыло ружье Григория Петровича. Евсей вздохнул и уставился в темнеющее небо.

Над дальним концом озера он приметил быстро приближающуюся точку. «Кряква», — безошибочно определил старик и чуть повел стволом. «Моя будет!» — подумал он и краешком глаза покосился в сторону своего напарника.

В этот миг из шалаша Куприяныча выбросило облачко сизого дыма. Хлестнул неожиданный выстрел. Вслед за ним над озером раздался визгливый крик старика:

— Держи-и-и!

Евсей оторопело привстал на колени. Мимо него пугливой тенью мелькнул крупный зверь. Дед дернул берданку и, не целясь, ударил по волку утиной дробью. Тот на бегу повернул голову и злобно лязгнул зубами.

— Держи-и-и! — в свою очередь азартно заорал Евсей.

Будто в ответ на его отчаянный крик, с того берега речки отрывисто громыхнул третий выстрел. Волк круто забрал вправо и, загребая лапами прошлогодние листья, уткнулся головой в куст.

Когда Григорий Петрович, перейдя вброд неглубокую протоку, появился у куста, оба старика сидели на корточках и рассматривали белые, оскаленные клыки зверя.

— Готов? — спросил Григорий Петрович.

— Уложил… Ничего не скажешь! — сконфуженно пробормотал Евсей. — Теперь можешь третью метку на ружье делать.

— От имени совхоза, что ли? — пошутил Григорий Петрович.

— А хоть бы и так — мы оба подпишемся: снайпер — сами видели. Так и обозначим: убил, мол, овцееда. Под самую левую лопатку вдарил. Одним разбойником меньше в Литве стало…

— Ты моих заслуг не занижай! — продолжал шутливым тоном Григорий Петрович. — Этот — четвертый в ваших лесах. И доказательства могу представить.

Старики переглянулись.

— Ишь, ты! — удивился Куприяныч. — А что же ты все-таки утятинкой или кабанинкой не побалуешься?

— А зачем безобидную птицу или зверя бить? Что нам, еды не хватает?

— Так-то оно так… — неудовлетворенно протянул Куприяныч.

— И потом, — помолчав, добавил Григорий Петрович, — зарок у меня дан…

Дед Евсей с любопытством уставился на Григория Петровича и приготовился слушать, но чуткое ухо старика уловило далекий посвист птичьих крыльев. Он приглушенно цыкнул и обернулся к протоке. Куприяныч схватил лежавшую рядом берданку и тоже глянул на речку. Внизу клубился туман. Редкие камышинки смутно чернели в белесом месиве. Где-то невдалеке с шумом опустилась на воду утиная стая. Деловито и самодовольно крякнул селезень. Но ни его, ни уток не было видно. Туман густел с каждой минутой.

Старики решили заночевать у озер, надеясь, что утром охота будет удачнее. Григорий Петрович согласился до зорьки подремать с ними у костра.

— Зачем у костра! — возразил дед Евсей. — Пойдем на Берлин. Там и нары удобные, и печки есть.

Метрах в трехстах от перешейка начинался крутой подъем на высокий лесистый холм, сплошь изрытый когда-то добротными землянками, сохранившимися со времен войны. Здесь в 1944 году зимовал партизанский отряд. На стволах многих деревьев был высечен призыв: «На Берлин!» Местные колхозники, отправляясь за перешеек, говорили обычно, что идут «на Берлин».

Вскоре в одной из землянок весело затрещал огонь. В проржавевшей бочке из-под бензина заметалось пламя. Трубы были такими ветхими, что просвечивали, как решето. Но тянуло исправно и дым не ел глаза.

Расселись на чурках. Помолчали. Чтобы навести Григория Петровича на разговор, Евсей рассказал заученную наизусть байку о том, как при царице Екатерине их праотцев-староверов выселили из России в Литву. Потом Куприяныч поведал пару рыбачьих небылиц. Но Григорий Петрович все молчал. Наконец Евсей не выдержал — задал накипевший на языке вопрос:

— Что это ты жалостливый такой — даже дичь не бьешь? На фронте, небось, и людей на мушку брал — недаром снайпером зовешься. Так я понимаю…

— То — фронт, дед! Дело это особое… Там стреляешь — и знаешь: в кого бы ни угодила пуля, — тот и волк. И никаких сомнений! Раз по нашей земле с оружием бродит, — значит, волк. И рука ни разу не дрогнула. Правда, мысли приходили всякие, особенно под конец войны, — думаешь, что же это за существо было: настоящий волк или из тех, кто поневоле клыки скалит? И не то чтобы жалость, а раздумье берет. Ведь люди вокруг: с головой, с мозгом — мыслящие люди — и вдруг война! Я по профессии учитель… Мне бы знания в головы вкладывать, а я пули в них вбиваю. Разве не парадокс?

— Какой пардонс! — возразил дед Евсей. — Тут и извиняться нечего. С волками жить — по-волчьи выть! С ними только так и