Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

чистой геометрической линии без всякой толщины. В заметке описано идеальное слияние человека и машины, символом которого становится «ребенок-фара»: графически он может быть кометой с хвостом впереди, а этот хвост – отростком, который одновременно всасывает и распыляет дорогу Юра – Париж (графически золотую пыль).

Во время поездки шум мотора настолько громок, что в машине приходится кричать. Габи оставляет это дело мужчинам, а сама закрывает глаза, подставляет лицо ветру и мысленно перебирает образы, запечатленные у нее в голове. На десятилетия вперед она сохраняет в своей памяти Гийома и Франсиса, гуляющих по лесу, строящих планы, не замечая деревьев вокруг, но счастливых – в грязи по колено. И Марселя – такого прекрасного и загадочного в манящем свете камина.

Со смесью восторга и отчаяния она понимает, что этот октябрьский побег в Этиваль, вероятно, станет для всех четверых лучшей совместной поездкой.

В заметке, вдохновленной путешествием, Марсель напишет о «машине с пятью сердцами». Пятое сердце – мотор автомобиля.

По крайней мере, на первый взгляд.

Ведь, уезжая из Этиваля, Габриэль уже знает, что пятое сердце бьется внутри нее.

Это будет дитя их легендарного побега.

• • •

– Я провела в Этивале несколько дней. Большая гостиная, где нестареющая мебель ютится вокруг внушительного каменного камина, – жизненный центр дома. Одна из дверей этой комнаты ведет в изумительный сад, открывая уютный кокон навстречу ускользающей линии горизонта. Из окон виднеется так называемый Райский холм, столь дорогой всем, кто когда-либо жил в этом доме. Именно за ним восходит солнце, заливая его пурпуром, и простираются озера Этиваля, некогда принадлежавшие славной семье Бюффе.

Комната впечатляет. На стене красуется целая галерея предков. Портрет бабушки Габриэль, Лоры де Жюссьё, первым притягивает взгляд. Наша прапрапрабабушка – писательница. На картине ей тридцать лет, и она потрясающе красива. Настоящая хозяйка Этиваля.

Со времен той вылазки 1912 года в гостиной ничего не изменилось.

Подобно тому как биологическое тело погружают в формалин, чтобы приостановить разложение, эту комнату законсервировали, закрыв для посещения с 1953 по 2006 год. Ее назвали «музеем». Время в ней словно остановилось. Я была очень тронута, когда впервые вошла туда, представляя, как Аполлинер стоял у камина и читал свои пока еще безымянные стихи. «Тоска тебя кольцом сжимает ледяным». Я была беременна, и так получилось, что за все время, пока я носила ребенка, мне по-настоящему нездоровилось всего один раз – именно тогда, в Этивале. Измученная бесконечными судорогами, головокружением, тошнотой, я буквально не стояла на ногах. Меня уложили в этой музейной гостиной, с кучей одеял, тихой музыкой и травяными отварами – я провела там три дня, не в силах даже пошевелиться. Я дремала, и мое замутненное сознание стирало границы между сном и реальностью. Тело пугало меня, отказываясь подчиняться, – оно менялось, бунтовало. Мы тогда еще только подступали к работе над книгой. Я думала: как же мы с сестрой сможем написать о жизни Габриэль? С чего же начать?

Лежа в полубреду, я знакомилась со своими предками, смотрела, как они оживают и сходят с холста, – все они были там, на картинах, висящих в гостиной. Все, кроме Габриэль. Я обратила на это внимание. Мне сказали, что портрет Габи единственный, который висит в другой комнате – в столовой. Почему? Неизвестно, но это было так, словно кому-то хотелось изолировать великую и ужасную Габриэль.

Отделить ее.

15

Танцовщица в атлантическом круизе

Вернувшись из Этиваля, Габриэль и Франсис принимают у себя в гостях Уолтера Паха – американского художника, красивого усатого крепыша, двадцати девяти лет от роду. Они уже знакомы, ведь Уолтер ошивался на воскресных сборищах в Пюто. Он один из тех американцев, которые приезжают в Париж «учиться» и осваивают горячо любимую ими европейскую живопись где-то между Монмартром и Монпарнасом. Габриэль рассказывает:

Молодое поколение американских художников явно интересовалось тем, что происходит в Европе.

И с характерной иронией добавляет, что это было не взаимно. Французские художники слишком зациклены на себе – им не было никакого дела до того, что происходит за океаном.

Уолтер Пах рассказывает им о мероприятии, которое организует в США. Это будет грандиозная выставка, для которой он просит полотна Франсиса – по возможности новые. Замысел проекта родился у группы нью-йоркских художников, мечтающих провести «величайшую в мире выставку современного искусства». Они хотят собрать больше тысячи работ со всего света в одном гигантском зале, способном вместить сотни тысяч посетителей…

«Ну очень по-американски», – обобщает Габи, улыбаясь и выдыхая сигаретный дым.

Пока Уолтер Пах ездит по Европе, набирая для Америки целые ящики картин современных художников, организаторы в Нью-Йорке занимаются сбором средств и поиском места для проведения выставки. Гертруда Стайн получает письмо от одной из организаторш:

Это будет настоящий фурор! Важнейшее национальное событие со времен принятия Декларации независимости.

Франсис Пикабиа соглашается отдать на выставку свои работы. Как и Клод Моне, Анри Матисс, Огюст Роден, Эдвард Мунк, Огюст Ренуар, Константин Бранкузи, Одилон Редон, Жорж Брак, Пабло Пикассо, Робер Делоне, Морис Дени, трое братьев Дюшанов, Рауль Дюфи, Пьер Боннар, Фернан Леже, Мари Лорансен, Василий Кандинский, Жюль Паскин, Феликс Валлоттон, Морис де Вламинк, Эдуар Вюйар, Александр Архипенко и многие другие. Выставка должна пройти в Нью-Йорке в начале 1913 года. Но никто из европейских художников не намерен туда отправляться. Ехать в Америку? Зачем? Америка сама постоянно приезжает во Францию. Да и дорогое это удовольствие. К тому же опасное.

Рождество 1912 года Франсис проводит в расстроенных чувствах. Праздники угнетают его с самого детства – с тех пор как умерла его мать. Да еще и последние выставки прошли для него не вполне удачно. Художник чувствует себя недопроявленным, непонятым. Не говоря уже о смерти деда и финансовых проблемах… Франсис погружается в глубокое уныние. Марсель Дюшан и Гийом Аполлинер – единственные, кто, на его взгляд, заслуживает снисхождения, не считая его всемогущей Габи. Всех остальных он считает глупцами. Он не хочет никого видеть и запирается в своей мастерской.

По совету врача Франсис перестает принимать опиум. Теперь ему прописывают кокаин. Врачи поощряют использование этого вещества, эффективного «при лечении меланхолии, ипохондрии и диспепсии». Фрейд также считал его отличным лекарством от горной болезни и средством для повышения потенции.

Не склонная зацикливаться на собственных переживаниях, Габриэль хочет развеять хандру Франсиса. Она прекрасно понимает, что парижская суета тяготит его, у него больше нет ни сил, ни энергии – разве что под «кокой». Так Франсис Пикабиа называет свое лекарство, без которого теперь не может жить. Он шутит, что перешел на зимние виды спорта, скользя по склонам, припудренным белой кокой, – так говорится в «Караван-сарае».

По иронии судьбы, – размышляет Габи, – кокаин появился во Франции благодаря моему