Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

его в сторону, чтобы пропустить девушку, на которую все смотрят. Толпа расступается, чтобы дать пройти звезде – танцовщице и киноактрисе, люди шепчутся, провожая ее взглядом, гул усиливается, все говорят, что это «сама Наперковская», чья красота не знает себе равных. Франсис склоняет голову перед знаменитостью. Его лицо каменеет. Он бледнеет от стыда.

Франсис и Габриэль молча отправляются в свою каюту, которую делят с двумя другими парами: в ней установлены двухъярусные койки. Это роскошь по сравнению со спальными помещениями «бескаютного типа» для пассажиров третьего класса, в которых размещаются семьи иммигрантов (с 1830 по 1920 год через гаврский порт их прошло больше трех миллионов). Габриэль смотрит, как Франсис ставит свой дорогой чемодан на узкую койку. Всю жизнь она хранила чек на этот чемодан. Он датирован 26 января 1909 года. Через несколько дней после их свадьбы Франсис пристегнул этот саквояж к машине, чтобы отправиться в свадебное путешествие. Потрясающий саквояж, хотя теперь уже довольно потрепанный.

Впервые с момента их знакомства Габриэль чувствует, что Франсис сердится на нее. Она жалеет, что купила эти билеты. Габи боится, что поездка в США обернется для них катастрофой и что однажды они перестанут подпитывать друг друга.

Двигатели судна начинают рычать. Гудки возвещают об отплытии, заставляя пассажиров в волнении предвкушать предстоящее плавание. Франсис тем временем не хочет ни с кем разговаривать. Он ложится на койку прямо в одежде. Габриэль знает, о чем он думает: он представляет, как над их головами все эти бездарные идиоты занимают свои изящные каюты, роскошные покои, смеются в просторных ванных, надевают смокинги и идут потягивать коктейли под музыку оркестра… Он должен быть там, на их месте: уж он бы показал себя за капитанским столиком и всего за пару часов приковал бы к себе все взгляды, заполнил бы все разговоры в каждом кафе на палубе, в каждом кресле в курительных комнатах, все искали бы его общества, потому что Пикабиа – настоящий принц, где бы ни оказался.

В их убогой каюте снова становится тихо. Иллюминатор светится над головами, как фальшивая луна, идеальная и металлическая. Уже одиннадцать вечера, столовая третьего класса опустела. Пассажиры первого класса вернулись в свои каюты, и последние ноты из их музыкальных салонов унеслись в открытое море.

Габриэль молится.

Не Богу – она произносит магическое заклинание, чтобы изменить направление энергетических потоков.

И вот пароход слегка качнуло порывом ветра.

За ним последовал второй.

Потом третий. Четвертый, пятый. Кто-то или что-то яростно дует на воду, волнение нарастает, закипает морская гладь, закручиваются и вздымаются волны. Небо разрезают молнии, иллюминатор будто сверкает под вспышками фотоаппарата. Это чудо, думает Габриэль. Или другими словами – шторм. Шторм, который перевернет все карты.

«Лотарингия» принадлежала компании Général Transatlantique и начала курсировать по маршруту Гавр – Нью-Йорк 11 августа 1900 года. На то время это самый большой и шикарный французский пароход, где все достижения современности упакованы в элегантные интерьеры эпохи Второй империи. Архитектура лайнера продумана так, чтобы обеспечить пассажирам все возможные виды развлечений. Там есть спортивные залы, торговые галереи, театр, концертные площадки, курительные комнаты, музыкальные салоны и залы для карточных игр. Пассажиры должны полностью забыть о том, что находятся в море – а значит, в опасности. Они должны забыть, что под ногами у них отнюдь не твердая земля, и представить себя в самом роскошном из парижских дворцов.

Но не во время бури, конечно же.

В январе 1913 года лайнер попал в небывалый шторм, который пронесся вдоль побережья, сметая дамбы и разрушая все на своем пути. Габриэль вспоминает:

Наша «Лотарингия» вступила в схватку со страшной бурей – ужасной даже по словам самих моряков. То взмывая на вершину десяти– или двадцатиметровых волн, то исчезая в пучине движущихся гор, судно, казалось, не могло выдержать таких ударов.

Все помнят рассказы о знаменитых кораблекрушениях прошлого века, за которыми так охотятся газеты, публикуя апокалиптические свидетельства выживших. Все знают, что некоторые мужчины, не раздумывая, расталкивают женщин и детей собственными руками, чтобы заполучить места в спасательных шлюпках. Пассажиры лезут на стенку от ужаса. Все – кроме одного.

Шторм оживляет Франсиса. Катастрофы будоражат ему кровь, ему нравится быть на волосок от смерти, чтобы чувствовать себя живым, – это как езда на скоростных машинах. Эрос и Танатос. Напуганные и страдающие от качки пассажиры едва осмеливаются выходить из своих кают. В морской болезни прекрасно то, что перед ней все равны. Волны не щадят ничьего желудка. Качка просто дьявольская. Пока члены экипажа на своих койках мучаются от рвоты, Франсис улучает момент, чтобы прогуляться по лайнеру. Наконец-то никто не попросит его предъявить билет третьего класса. И вот он, словно канатоходец, свободно бродит по коридорам. Его взгляд теряется в пустынных проходах, которые, кажется, бесконечно отражаются в зеркалах. Он лихорадочно поднимается по шикарной лестнице, ведущей в столовую первого класса, строгие и прямые линии которой собираются во внушительный общий купол. Шторм бросает Франсиса из стороны в сторону, он натыкается на ампирную мебель, ударяется об углы столов, но его не остановить, он в одиночку пробирается по величественным салонам, украшенным лавровыми венками, звездами, пальмовыми ветками и пчелами, которые словно парят в воздухе, приветствуя его. И вдруг в читальном зале, между высокими креслами, обитыми полосатой тканью, Франсис замечает ее. Ту, кого бессознательно искал.

Танцовщицу.

Стасю Наперковскую.

Эта богиня дарит свой танец нескольким храбрецам, чьи глаза широко распахнуты от страха и желания. Зрелище, мягко говоря, впечатляющее, ведь Стася танцует почти обнаженной, с невероятным изяществом, будто бы нет никакого шторма, будто весь мир замер для нее. Франсис сражен ее молочной кожей, прикрытой нескромным восточным одеянием, подчеркивающим линии тела, будто специально изваянного, чтобы сводить с ума. Белая кожа – словно прохладная водная гладь, в которую он хотел бы погрузиться и утонуть.

Стасе Наперковской двадцать два года. Она начинала танцевать в труппе кабаре «Фоли-Бержер». Потом ее заметил директор музыкального театра «Оперá-Комик» и пригласил участвовать в «Римских празднествах», которые организовывал в Античном театре Оранжа. Затем она пытается стать киноактрисой. Снимается вместе со знаменитым Максом Линдером и становится звездой. Тогда, в январе 1913 года, Стася отправилась в США, чтобы положить начало международной карьере. Она подписала контракт c компанией Transat и давала на лайнере представления в качестве платы за проезд.

Все шесть дней, что длится буря, Пикабиа каждый вечер пробирается в салон, где Стася танцует для кучки мужчин, сгорающих от желания. Габриэль вспоминает, что среди них был один церковнослужитель, доминиканский священник. Она представляет, как этот святой муж, дрожа, возвращается в каюту и, пытаясь унять лихорадку, охватившую его тело, кается на Библии, молитвеннике и