Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

ней ничуть не скучают. В этой эмигрантской жизни, полностью посвященной искусству, Габриэль и Франсис счастливы как никогда – вдалеке от семейных трудностей и бытовых забот. Но, к сожалению, им все-таки придется вернуться.

Накануне отъезда, 9 апреля 1913 года, Габи читает лекцию о современном искусстве по просьбе членов анархистского клуба Civitas.

Этот анархистский клуб сильно изменил мои европейские представления о подобного рода собраниях. Вместо воинствующих активистов, которых я ожидала увидеть, меня окружало внушительное количество женщин, которые, несмотря на ранний час – девять утра, – сгибались под тяжестью гигантских страусиных перьев и драгоценностей. Никогда прежде я не видела столько изящных нарядов, столько красивых автомобилей в одном месте (о, чудеса Нового Света!).

На следующий день Пикабиа отплывают во Францию. С грустью.

Вчера уехал Пикабиа. 291-й будет его не хватать. Он и его жена – самые невинные существа, которых я когда-либо встречал. Они воплощенная невинность. И это, в сочетании с их выдающимся интеллектом, превращало общение с ними в ежесекундное удовольствие, – говорит Альфред Стиглиц в письме 11 апреля 1913 года. Назвать великих и ужасных Пикабиа невинными – это, конечно, остроумно. По пути домой Пикабиа отправляет телеграмму Гийому Аполлинеру прямо с борта парохода – для этого есть специальный термин: «океанское письмо». Вдохновившись этим выражением, поэт превратит его в стихи – и напишет первую из своих каллиграмм.

Пока пароход везет их обратно в Гавр, Габриэль думает о том, какой счастливой она была эти несколько месяцев, с каким упоением проживала эти насыщенные дни рядом с Франсисом, у которого за всю поездку ни разу не случилось срыва. Габи смотрит, как этот невероятный человек надевает белый смокинг, который ему сшили в Нью-Йорке: ведь этим вечером их пригласил к столу сам капитан.

После ужина, опьяненные и счастливые, они вернутся спать в свою роскошную каюту первого класса.

17

«Каннибал»[31]

Вернувшись в Париж, Франсис закрывается в своей мастерской, опасаясь, что его нью-йоркская энергия рассеется в парижском воздухе. Он не хочет никого видеть – только заказывает гигантские, два на три метра, холсты, которые днем и ночью лихорадочно покрывает краской. Он никуда не выходит, ни с кем не общается и ничего не ест.

Тем временем Габриэль уезжает с детьми в Сен-Клу. По сравнению с ее жизнью в Америке там немного скучно, но она пользуется возможностью размять пальцы и поиграть на фортепиано. Габриэль с упоением погружается в музыку, она словно вдыхает родные запахи, возвратившись домой после долгой разлуки. Музыка навсегда останется ее студенческой комнатой, неотъемлемой частью ее души.

А что же Марсель? Габи должна воссоединиться с ним – ведь она так надолго его бросила. Они ни разу не писали друг другу, пока Габриэль была в США. В каком настроении застанет его эта встреча?

По возбужденности Марселя и по тому, как он смотрит на нее, Габриэль понимает, что он все еще в нее влюблен. Время и расстояние лишь распалили его желание. Для Габриэль это поразительно, странно, необычно. Да, конечно, Франсис – ее плоть и кровь, но Марсель пробуждает эту плоть. Обнажает ее. У физической любви много возможных проявлений.

Габриэль рассказывает Марселю о том, какой феноменальный успех в США имели его картины. Она показывает пачку статей, вырезанных из тамошних газет, и вдохновенно переводит их ему. Марселю трудно в это поверить. Он смотрит на вырезки, словно они нереальны. Равно как и на банкноты, которые привезла Габи, – деньги от продажи его картин. Такие суммы… Марсель с подозрением берет в руки это богатство. Он спрашивает у Габриэль, не подстроил ли все это Франсис, чтобы разыграть его или дать ему денег так, будто он, Франсис, тут ни при чем. Габриэль торжественно клянется: это деньги за его картины, купающиеся в славе по другую сторону океана.

Марсель недоверчиво забирает статьи и купюры. По сути, для него это не так уж важно. Пусть лучше его оставят в покое, чтобы он мог спокойно читать, работать, играть в шахматы. И думать. Ему гораздо интереснее слушать о жизни в Нью-Йорке, чем об успехе своих картин. Он хочет, чтобы Габи рассказала все в подробностях, ему нравится, как точно она выражает свои мысли. Ее внимание к деталям превращает рассказ в настоящее путешествие – будто сам переносишься в те места. Так, Габриэль описывает ему витрину одного из нью-йоркских магазинов. За стеклом одиноко и неприкаянно стояло автомобильное колесо. Его подчеркивало очень яркое, «пятнистое» освещение, а на заднем плане виднелась шикарная гостиная, украшенная роялем и белыми орхидеями в прозрачной вазе, – и все это на фоне черной бархатной драпировки. Бессвязность декоративных элементов в этой эпатажной рекламе марки шин долго была для нас предметом шуток и обсуждений, объясняет Габриэль.

Стоп. Колесо. Одинокое и неприкаянное.

Марсель чуть было не забыл, что хотел показать ей очень важную вещь. Во время ее отсутствия он работал, думая о ней, – «сочинительствовал». Да, он написал два музыкальных произведения с немыслимыми названиями: «Музыкальная опечатка» на три голоса и «Новобрачная, раздеваемая ее же холостяками, одна в двух лицах / Музыкальная опечатка» для клавира и прочих инструментов.

Это «концептуальная» музыка, которая стремится удалить из музыкальных нот все эмоциональные и выразительные качества. Он выкладывает перед ней все свои ноты, все черновики, все карты. Габриэль смотрит на этот невероятный хаос с добродушной и веселой улыбкой, ожидая объяснений.

Они так сложны, что у Габриэль кружится голова, но она терпеливо слушает и смеется. Габриэль понимает, до чего ей не хватало радости Марселя, его ребяческого восторга и безумного желания обладать ею. Сколько же в нем энергии. Иногда она размышляет, не напрасно ли они с Франсисом втянули его в шумную суматоху своей личной жизни.

Эта музыкальная «проба» Марселя, этот дар любви, конечно, очень ее трогает, но возникает вопрос – не пытается ли Марсель бессознательно захватить территорию Габриэль. Несомненно одно: эти двое мужчин, Марсель и Франсис, могли бы вдохновить ее на сочинительство, придать уверенности в собственных силах, сделать своей соратницей по творчеству.

Но нет. В то время единственный мужчина, подталкивавший Габриэль к самовыражению, – это Аполлинер. Вероятно, он единственный, кто видел ее по-настоящему.

Габриэль застает своего друга Гийома в разгар переезда. В качестве украшения для новой квартиры она дарит ему набор миниатюрной кухонной утвари, целиком сделанный из монет. Гийом в восторге, он сразу же находит ему место на своей кухне. Среди кастрюль и неразобранных чемоданов Габи рассказывает о поездке в Нью-Йорк. Гийом понимает, как ей понравилось писать статьи и читать лекции. И потому заказывает Габриэль статью о музыке для журнала «Парижские вечера», который он недавно основал и возглавил. Растроганная Габриэль