Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

что слово «двуязычно». По-английски ours – «наши»; название может обозначать французское пристанище для нью-йоркских идей. И вместе с тем – почему бы ей не вообразить себя вожаком медведей, укротительницей искусства, которая показывает людям то, что их пугает.

Лето 1913 года – самое творческое, самое плодотворное за все время знакомства супругов Пикабиа. Пока Габриэль строит воздушные замки, Франсис пишет ряд выдающихся работ, среди которых – «Udnie» и «Edtaonisl». В письме своему американскому другу Альфреду Стиглицу Франсис объясняет, что у этих картин будут специально придуманные названия, связанные исключительно с их живописной составляющей. «Udnie» – возможно, анаграмма слова indue, как отсылка к индийским танцам Наперковской[35]. А может быть, это связано с Жаном д’Удином, чей трактат «Искусство и жест», опубликованный в 1910 году, повествует о взаимосвязи между звуками, цветами и ритмом. Ну а «Edtaonisl» можно расшифровать как «dansetoil», то есть danseuse étoile – «знаменитая танцовщица».

Габриэль считает эти полотна самыми прекрасными из всех написанных Франсисом, несмотря на их очевидное посвящение Стасе Наперковской. Габи завороженно наблюдает за процессом их создания. Ей никогда не наскучит смотреть, как Франсис пишет. Она видит, насколько изменилась его манера с тех пор, как они поженились. Поменялись не только сюжеты картин, но и – прежде всего, важнее всего – манера писать, на физическом уровне. Франсис избавился от статичных, сосредоточенных поз, которые когда-то принимал, стоя перед мольбертом на пленэре. Теперь, когда он пишет, то буквально танцует. Он совершает движения, как будто наверняка зная, к чему они приведут, и на холсте появляется результат его энергичных действий. Вдруг он садится на корточки, словно для того чтобы картина накрыла, раздавила и проглотила его. В этой неудобной позе извивается, как угорь, жестикулирует, изображая телом те движения, которые хочет передать мазками краски. Потом встает и отворачивается от картины, будто разочарован, раздражен. И, бросив все, направляется к двери. Но в последний момент оборачивается и, как ребенок или актер, пытается посмотреть на свою работу чужими глазами, точно видит ее в первый раз. Потом подбегает к ней, хватает тюбики и наносит краску как есть, не добиваясь новых цветов и оттенков. Он выдавливает ее прямо на пол, и паркет мастерской становится его палитрой, об которую он яростно трет свои кисточки, размазывая краску жесткой и густой щетиной. Тюбики радостно опустошаются. Он почти не разводит краску. Ему нравится эта неисчерпаемая сырая масса, щедро вытекающая из тюбика. По его велению. Он стучит, бьет, хлещет и лишь ненадолго замирает над холстом. Кажется, что Франсис абсолютно уверен в себе. Он бегает с закрытыми глазами, чтобы уловить ускользающий образ. Его живописное мастерство столь велико, что он может спокойно испортить картину, перестроить ее по мере появления видений. Все, что предшествует штурму белого холста, остается для Габриэль чарующей тайной. Он словно переносит на бумагу мимолетные впечатления от снов или случайных искажений. Пикабиа видит что-то в своей голове и сражается врукопашную до изнеможения. Габи отирает его пот.

В письме Стиглицу Габриэль описывает две эти работы, родившиеся прямо у нее на глазах. Она объясняет, какая сила от них исходит, описывает их мощь и красоту. Это гремучая смесь из всех впечатлений, полученных ее мужем в Нью-Йорке.

Но члены Общества осенних салонов едва ли разделяют ее мнение. Комиссия корчится, получив фотографии картин, которые предлагает им Франсис Пикабиа. «Udnie» и «Edtaonisl» не нравятся членам комиссии. И все же им трудно отказать. После долгих обсуждений они наконец находят дипломатическое решение. Картины Пикабиа будут размещены на лестнице. Их поместят в слепую зону, чтоб они были менее заметны.

Узнав об этом, Франсис оскорблен до глубины души. Он действительно думал, что его «новый поворот», как он это называет, будет понят и по достоинству оценен французами. Но получилось обратное. Его усилия снова никому не нужны. Габриэль опять пишет Стиглицу, чтобы выразить свой гнев. Непонимание работ ее мужа современниками просто убивает ее. Она боится, что Франсис снова станет неврастеником. Почему его так унижают в собственной стране? У Аполлинера есть объяснение. Мало того что Пикабиа богат, он еще и не стесняется своего богатства – а это дурной тон. Ведь если другие, как он, получают наследство или начинают наживаться на торговле, у них хватает мудрости не показывать этого. Проматывая свое состояние, покупая машины, приглашая всех друзей пить и гулять в «Прюнье», Франсис наживает завистников. А еще люди не выносят его потому, что он не хочет вступать ни в чьи ряды. Ни классиков, ни современников. Для него свободный дух свободен даже в отношении самой свободы.

И за это ему приходится жестоко расплачиваться.

Габриэль решает открыть свою галерею Ours 1 января 1914 года. Как раз к Новому году. Так они возглавят новогодний бал и развлекут Пикабиа! Ежедневная газета Gil Blas пишет об этом 31 декабря, сообщая об открытии новой галереи, которая сулит оригинальные работы, в частности картины Франсиса Пикабиа; статья заканчивается странным каламбуром: «Не оказали бы нам медвежью услугу». Но фактическое открытие галереи откладывается, поскольку супруги Пикабиа решают уехать в Сен-Тропе. Или, скорее, это решает Франсис, который снова впал в уныние и хочет сбежать подальше от Парижа и светской жизни. Его перепады настроения становятся все более резкими и частыми. Он работает над новыми картинами, чтобы взять реванш на Салоне независимых, который открывается в марте. Тем временем Габриэль пытается написать статью, которую ей заказал Аполлинер. Он постоянно напоминает, что хочет опубликовать ее в своем журнале «Парижские вечера». Ему интересны ее взгляды, мысли, прозрения. Но Габриэль никак не может закончить статью, потому что Франсис вновь поймал жену в свои сети и не особо поддерживает ее личные начинания, называя их «побегами» от него.

11 января 1914, Сен-Тропе

Мой дорогой Аполлинер,

мы в Сен-Тропе уже четыре дня и (неразборчиво). Не беспокойтесь насчет цветопроб, один наш друг съездит проследить за печатью. Моя жена еще не дописала свою статью о музыке, так что оставьте ее на февральский номер, если это возможно. Я не смог дать своему другу адрес типографии. Пожалуйста, пришлите мне его. Я подаю на «Независимых» две вещи: «Негритянскую песнь» и «Физическую культуру». Надеюсь поработать, и поработать в тишине.

Пишите, дорогой друг, привет вам от нас обоих.

Ваш Ф. Пикабиа

Отель Sube

Анонимное общество!

Сен-Тропе

Вторник, 24 февраля 1914

Мой дорогой друг, плохо я, однако, выполняю свои обещания, не правда ли? С опозданием на несколько месяцев наконец отправляю вам начало своей статьи – это все-таки небольшое, но законченное целое, которым вы можете распорядиться по своему усмотрению, если сочтете материал интересным для вашего