Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

Франсис много работает и просит меня передать вам наилучшие пожелания, к которым я с радостью присоединяюсь.

Если статья выйдет, пришлите мне копию.

Габриэль Пикабиа

Пару недель спустя, 15 марта 1914 года Аполлинер публикует репродукции шести картин Пикабиа (две из которых – в цвете, как гласит крупная надпись на обложке журнала) и статью Габриэлль (с двумя «л») Бюффе под названием «Музыка в наши дни». Так супруги Пикабиа появляются плечом к плечу в 22-м номере журнала «Парижские вечера».

В статье Габриэль теоретически обосновывает свои предчувствия.

Благодаря усовершенствованным приборам для звукоизвлечения мы могли бы воссоздать объективную звуковую реальность. Мы узнали бы, как существуют звуки за пределами музыкальных условностей, ведь по сути это столь же вероятно, как уход живописи от изображения предметов в область чистых идей.

Она цитирует их беседы с Эдгаром Варезом – из тех, берлинских времен. Габи иногда вспоминает о нем: ах, прекрасный Эдгар, пришедший из странного, параллельного мира. В том мире могла бы обитать и она, если бы на ее пути не возник сумасшедший испанский художник.

В конце апреля Пикабиа решают перестать бродить по Сен-Тропе, как два сентиментальных призрака, и вернуться домой. В мае к Габриэль приезжает Мариус де Зайас, добравшись до Парижа с другой стороны океана. Он хочет одолжить несколько картин для выставки в Нью-Йорке. Габриэль показывает ему свою маленькую коллекцию, собранную для галереи Ours, которая, к сожалению, так и не открылась. Отложенный из-за отъезда в Сен-Тропе, проект Габи заглох так же быстро, как был задуман. Однако ее скромная коллекция явно не из худших, ведь в июньском письме Альфреду Стиглицу Мариус де Зайас пишет, что ведет переговоры с мадам Пикабиа о перекупке восемнадцати работ Пикассо, которые она приобрела для своей несостоявшейся галереи. А еще де Зайас очень впечатлен картиной Франсиса «Je revois en souvenir ma chère Udnie»[36] и пишет Стиглицу, что хотел бы организовать выставку Пикабиа и привезти эту прекрасную работу.

Между тем Габриэль знакомит его с Гийомом Аполлинером. Мужчины сразу нравятся друг другу и, едва познакомившись, решают наладить сотрудничество между своими журналами.

А еще де Зайас, Пикабиа, Аполлинер и Дюшан задумывают поставить совместный спектакль по тексту Гийома «Когда уходит ближайший поезд в Париж?».

Лето 1914 года в самом разгаре, и вся компания полна творческой энергии. Планы строятся, дружба крепнет. Гийом пишет для «Галереи 291»; Зайас хватается за любые возможности, чтобы почаще бывать в Париже; Пикабиа купается в чистой, абстрактной живописи; Дюшан создает первые прото-реди-мейды (потому что понятие «реди-мейд»[37] появится позднее). Он покупает в универмаге Bazar de l’Hôtel de Ville сушилку для бутылок и делает из этого творческий акт, который назовет проявлением визуального безразличия, одновременно сочетающегося с полным отсутствием плохого или хорошего вкуса. Кроме того, начинает работать над произведением, состоящим из альбома с рисунками, текстами и клочками бумаги. Работа получит название «Коробка 1914 года». А еще на стенах его квартиры появляются наброски к будущей инсталляции «Большое стекло».

Идеи бьют ключом, и, кажется, ничто не сможет обуздать художественных фантазий и аппетитов.

Но 3 августа 1914 года начинается война[38].

А потом, – напишет Габриэль, – пришла война, и все планы, друзья, семьи разлетелись на мелкие кусочки, как растаяли и чудесные миражи тех времен необыкновенного интеллектуального распутства.

• • •

У Габриэль была внушительная коллекция работ, подаренных ей художниками, которых она вдохновляла и поддерживала. К тому же она часто покупала картины у друзей.

Однако когда в 1985 году она умерла в возрасте ста четырех лет, ее квартира была почти пустой. Картины Пикабиа и Пикассо исчезли. Рисунки Марселя Дюшана испарились. Письма Гийома Аполлинера пропали из ящиков стола. Остались только кровать, какая-то потрепанная мебель и пыльный холодильник, открытый для окрестных бродяг. Габриэль давно перестала закрывать дверь в квартиру. Услышав шум, она сообщала незваному гостю прерывистым старческим голосом: «В холодильнике, наверное, остались йогурты. Угощайтесь». Бездомные забирали йогурты. Другие крали воспоминания. Куда же исчезли все ее сокровища? Ответ простой: мы ничего об этом не знаем. Архивы дадаизма были развеяны по ветру. Все исчезло. У нее отобрали всё, начиная с украшений от Александра Колдера и заканчивая документами. Габриэль Бюффе умерла, лишившись всего, что ей принадлежало.

Иногда она переставала реагировать на происходящее, словно ее уже не было в этом мире, – зачастую лежала прямо на полу, и ее дух парил над дряхлым телом. Шла молчаливая борьба между жизнью и смертью. Она могла лежать так несколько дней. А потом вдруг встать с утра и налить себе стакан виски, словно чтобы расшевелить тело, смахнуть с него загробную пыль, прийти в себя и убедиться, что она все еще здесь. Если вдруг к ней кто-то заглядывал, то с удивлением обнаруживал бойкую пожилую даму, способную поддержать непринужденный, остроумный разговор на любую тему.

Пока однажды вечером дух не ускользнул насовсем.

Габриэль Бюффе умерла. Худое тело, лишенное души, – призрак, растаявший в воздухе, как мыло, растворившееся в воде. Да, обворованная, безусловно, но спокойная, не обедневшая ни на грош, ведь все богатства остались внутри нее. В ее душе, в ее памяти.

История искусства рождается из страстей, предательств, разочарований в дружбе, мужчин и женщин, страдающих от любви. История искусства рождается из живительного семени, словно картина, подаренная в 1946 году Марселем Дюшаном его любимой женщине, картина под названием «Недостойный пейзаж» – брызги спермы художника на черном атласе. В журнале XXe siècle Габриэль пишет:

Все постоянно говорят и пишут об искусстве. Выдающиеся критики препарируют произведения, объясняют их, хвалят, ругают. Но мне кажется, что почти никто не подходит к этому с точки зрения самого искусства.

Но какая же у него точка зрения? Это жизнь. Жизнь творцов. Жизнь зрителей. Практическая, повседневная, иногда возвышенная и опасная жизнь тел и умов. То, что Брак приклеил к холсту клочок газеты просто потому, что в тот день ему не хватало денег на тюбик серой краски, ничуть не умаляет значения этого жеста: это рождение коллажа, настоящая революция. Наша двоюродная бабушка Анна Пикабиа, жена Габриэля-Панчо, в которую был безумно влюблен Ив Кляйн, смеялась, сидя с нами в ресторане Mascotte на улице Аббатис: «Синяя краска Кляйна! Да мы покупали ее в ларьке за углом!» Эта неповторимая, загадочная синяя краска породила тысячи версий о тайнах ее изготовления. Но то, что эта краска покупалась в местном ларьке, вовсе не отменяет ее сакральности, если кому-то хочется верить в метафизику.

Разумеется, истории людей, воздвигших себе памятник, иногда немного перекраиваются, чтобы соответствовать