Тело без травм. Как тренироваться быстрее, сильнее и безопаснее - Генри Эбботт

через те же муки, которые он сам пережил после разрыва ПКС и вследствие него. Перед лицом главного современного недуга – малоподвижности, что крадет из нашей жизни радость – его миссия выглядит грандиозной. «Это все, что у нас есть, – как-то раз сказал Маркус, одной рукой обнимая Надин, а взмахом другой указывая на их тела. – Без этого трудно быть счастливым. Движение – это все. Движение и отношения».

Иногда в P3 говорят о точке невозврата, когда тело уже слишком растренировано и измучено болью, чтобы суметь снова начать серьезно двигаться. Учитывая, что Всемирная организация здравоохранения называет малоподвижность по статистике четвертой в списке главных причин смерти в мире, приближаться к точке невозврата – дело небезопасное.

В машине моему сыну-старшекласснику Данкану не терпелось рассказать мне о том, что он узнал, углубившись в тему эпигенетического старения, – это такой способ оценить износ ДНК организма. Мы запрограммированы на движение, объяснял он. И как только мы перестаем двигаться, мы становимся запрограммированными на смерть. Жесть! Но вполне правдоподобно, если опираться на исследования. Физическая активность замедляет эпигенетическое старение; неактивность ускоряет его. Какое кочевое племя охотников и собирателей смогло бы достичь больших размеров, если бы его члены не охотились и не собирали?

В октябре мерзкий «динь-дон» нервной боли призвал из преисподней самого Сатану. Бензопила этого реднека гуляла вверх-вниз, вдоль и поперек по моей пояснице, бедру и правой ноге, потешаясь над тем, что я когда-то ошибочно считал своим болевым порогом. Данные показывают, что неспособность встать с места без помощи рук указывает на вероятность смерти в более раннем возрасте. Я же не мог даже приподняться без рук. Я отменил все увеселительные занятия. «Боль не просто плоха сама по себе, – пишет профессор философии MIT Киран Сетия. – Она закрывает человеку доступ ко всему хорошему».

Когда я рассказал эту историю своему терапевту, она спросила, не хочу ли я прибегнуть к тому, что порекомендовал бы в такой ситуации любой доктор: физиотерапии. Одним сырым утром, когда солнце сверкало в лужах, полнившихся листьями, я наблюдал, как человек паркует свою машину на стоянке у кабинета физиотерапевта и глушит двигатель. Потом – не считая шума шоссе, тиканья остывающего мотора и щебетания птиц вокруг – ничего. Дверь не открывалась. Никто не выходил.

Никакой загадки тут не было. Я знал, что происходит, потому что тоже был на той же парковке, собираясь с силами, чтобы смочь перекинуть ногу на землю, и отлично зная, что это обернется взмахом кнута боли в нерве. Истощение от недосыпа, сморщенные от боли лица, нескользящая обувь – эта парковка была просто точкой сбора тел, преисполненных сожаления.

«Я двигаюсь, следовательно, я существую», – пишет романист Харуки Мураками. Но мы не могли двигаться.

Да и говорить тоже. В придачу ко всему, что можно себе представить, боль, таблетки, а может, что-то еще притупили мою способность оперировать словами. Писать стало непросто. Телефонные разговоры превращались в упражнения на концентрацию, а непринужденные разговоры – в настоящее минное поле. Записывая подкасты TrueHoop, я доходил до середины предложения и гадал, как мне его закончить.

«Физическая боль не просто сопротивляется речи, – пишет Элейн Скарри в книге „Тело и боль“, – но активно разрушает ее, провоцируя немедленный возврат в состояние, предшествовавшее речи, к звукам и крикам, которые издает человек до того, как освоит речь».

Упс.

С наступлением зимы я перестал бегать, заниматься серфингом, кроссфитом, йогой и ездить на автомобиле дольше пятнадцати минут без крайней необходимости. Одним ноябрьским днем я решил реализовать дерзкий план: прокатиться на велосипеде. Недалеко, не в горку, и там, где я не мог бы упасть. Я осторожно снял свой горный велик с велосипедной стойки у красивой плоской дорожки вдоль старой железнодорожной линии, протянутой параллельно реке.

В период борьбы с раком легких мой отец был буквально одержим такими поездками. Когда я в последний раз снимал небольшое видео с ним – я снимал со своего велосипеда, – он благодарил меня за то, что вывез его в лес. «Я просто обожаю это», – говорил он, и щеки его были мокрыми от слез.

В предшествовавшие этому месяцы здоровые люди вокруг, которые шагали, поворачивались, смеялись, кашляли или просто наклонялись, казалось, специально рисовались, мол, «смотри как круто двигаться!». Конечно, они об этом не думали, они просто делали обычные вещи. Но на этой велопрогулке каждая молекула окружающего воздуха ударяла мне в лицо словно прикосновение волшебной палочки. Работающие колени! Плывущие облака! Ну разумеется, медведи резвятся после спячки. Последние шесть букв в слове «эмоция» («emotion») не просто так повторяют слово «движение» («motion»).

Пока я ехал, я слушал ученых, объяснявших в эфире подкаста, что мы произошли от рыб. Прикоснитесь к рыбе с левой стороны, и она молниеносно рванет всем телом вправо, настолько быстро, что даже не задействует для этого мозг, который слишком медленно справился бы с этой задачей. Вместо этого всю работу организуют моторные нейроны в позвоночнике. Рыбья баллистика.

Люди не утратили эти нейроны, но вместо этого сделали движение гораздо более сложным и медленным процессом, задействующим ресурсы мозга. Рыбы спасают себе жизни быстрым позвоночником. Люди спасают жизни – в кино, по крайней мере, – ловко управляясь с автомобилем, хватаясь за пистолет или обезвреживая бомбы. А это все работа пальцев, этих штук на кончиках конечностей, – а все, что между, тем временем слабеет, становится неподвижным и несогласованным. Для приведения в движение такого сложного организма требуются ресурсы нервной системы.

Наш мозг поступательно эволюционировал, чтобы справляться с этой работой. Каталогизируя человеческий гений, университетская наука уверенно игнорирует тела. Эпитет «мозговитый» применяется к людям, сидящим неподвижно: играющим в шахматы или читающим книгу. Но основная работа нашего мозга – двигать наши тела. Британский невролог Оливер Сакс говорит, что «гораздо большая часть мозга отведена движению, а не речи. Речь – лишь крошечный элемент на вершине этого огромного океана движения».

В ноябре физиотерапевт по имени Джен разбирала со мной отчет радиолога по итогам МРТ: грыжа. Диффузное выпячивание диска. Двусторонний фораминальный стеноз умеренно выраженной степени. «Возможный контакт с проходящими корешками нерва L5». Диффузное обезвоживание диска. И антеролистез 2-й степени: это когда так называемое тело позвонка соскальзывает со своего места. Позже я узнал, что к числу распространенных симптомов последнего относится «острая боль, онемение, затруднения при ходьбе, мышечные спазмы, проблемы с осанкой, ограниченность амплитуды движений, потеря контроля над мочевым пузырем/кишечником, потеря чувствительности». К тому моменту Джен, сидя в кресле у моей головы, пока я лежал на грелке, еще не закончила читать все заключения. Она подытожила так: