Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

и блаженства. Интересная форма потенциального спектакля, в котором применен принцип рассказа. Артисты попеременно рассказывают историю двух пожилых пар, и то, что всю правду знают только сами артисты, ни разу не покидающие площадку, и впоследствии зрители, а не герои пьесы, создает нужный для пьесы диссонанс. Идиллическая картина мира, где поначалу нам явлены счастливые, умирающие в довольстве старики, медленно переворачивается на 180 градусов к концу. Все наши чувства, все уверенности оказываются иллюзией, мы живем в плену мнимостей и зыбкостей, не имея возможности самостоятельно выбраться из них. Но этот плен в процессе спектакля оказывается плодотворным, цепким, манящим. Притчеобразный характер драмы позволяет поворачивать предмет изучения к нам, зрителям, разными гранями, и в финале возникает чувство обратное. Иллюзорность так густа, что сродни заполненности; пустота тождественна присутствию. Если мы можем и готовы полтора часа говорить об иллюзии любви, значит, любовь — это единственное, что нас заполняет, что только и может нас заполнить. Долго говорить о чем-то несущественном невозможно. По-настоящему мы зависим только от того, чего у нас нет, от бытия № 2, от любви в конечном итоге. Драматическое напряжение в этой пьесе достигает таких форм, что гармония сменяется хаосом, а хаос разряжается тишиной, спокойствием.

Иллюзией становится и действие в «Иллюзиях»: оно существует только в рассказывании и в том, что творится со зрителем, который, обладая сведениями, должен сам сложить сложную шараду человеческих взаимоотношений, где часто то, что говорится, — не делается, а то, что делается, — делается только в фантазии человека. Иллюзорный мир становится частью сознания зрителя, фантазия — дважды, трижды усиленная — воздействует на наше сознание и вот-вот изменит нашу собственную жизнь. Фантазия неконтролируема — доказывают и пьеса, и наше наблюдение за собой в тот момент, когда мы смотрим спектакль и реагируем на действие пьесы. В эпиграфе пьесы — фраза из барочной пьесы Корнеля с тем же названием: «…и существа пройдут, / Не отличимые от созданных из плоти». И театр — иллюзия, и персонажи театра — иллюзия, так как про них рассказывают, а они не действуют, и предмет театра — иллюзия, и умирающие из-за раскрытых чужих иллюзий герои — тоже иллюзия. Реальна только зрительская реакция на иллюзию. Реален только ты.

Вырыпаев предлагает зафиксировать это состояние «переменчивого космоса», это отсутствие постоянства как норму. Переживание несовершенства мира неплодотворно и, как доказывают «Иллюзии», часто может привести к потере любви и любимого. Пусть будут эти несовершенства, пусть не будет любви, а пусть будут только разговоры о любви. И «розовая линия на горизонте» или нечто подобное, что часто примиряет нас с переменчивым космосом.

Проявляя явно не дежурное внимание к индуизму, Иван Вырыпаев может и высмеять то, что в другой пьесе воспел. В этом смысле пьеса того же 2011 года «DreamWorks» вполне воспринимается как пародия на высший свет, где ламой, гуру оказывается вчерашний тусовщик, обычный американец Джон Фридман (любые совпадения имен случайны). Новоиспеченный лама оказывается заводилой-аниматором для целого круга очень богатых и влиятельных медиамагнатов и банкиров, принимающих дозы крайне поверхностного, наивного буддизма с нешуточными дозами алкоголя и кокаина. Религиозная философия light оказывается легким придатком к наркозависимости, а вскоре выясняется, что лама — любовник организатора вечеринок.

Всё туфта, даже буддизм. Но подлинными тут оказываются именно чувства. Одна пара (Фрэнк и Салли) страдает от непонимания и зловещей шутки, ценой которой становится человеческая жизнь и над которой свет (правда, в пьяном угаре) также может посмеяться. Вторая пара (Дэвид и его умершая жена Мэрил) выясняет параметры любовного чувства. Дэвид разговаривает с супругой в трансцендентном пространстве и с Элизабет — в реальном (Элизабет нанята Мэрил быть транслятором ее идей после ее смерти). Заголовок пьесы, являющийся парафразой названия известной кинокомпании, можно грубо перевести как «мечта работает», и вслед за Мэрил Элизабет повторяет ее многообещающий лозунг: «Наши мечты — это наша работа, которую мы во что бы то ни стало должны сделать хорошо». Драма, которую переживают Салли в первой паре и Дэвид во второй, — драма потери — оказывается реальнее, чем фальшиво-веселая жизнь праздношатающихся буржуа. Реинкарнация супруги Элизабет воспитывает чувства Дэвида, помогая справиться ему с чувством потери. Как мантра звучат два ее объемных, жизнеутверждающих, терапевтических (и дидактических) монолога о стальном характере мужчины и о предназначении женщины и любви в жизни мужчины: «Любовь — это воздух, которым мы все дышим, любовь — это вещество, из которого мы все состоим». Работа мечты окончена, Дэвид остается жить с Мэрил во сне, и все танцуют веселый танец как в финале голливудских мюзиклов.

Пьеса «Летние осы кусают нас даже в ноябре» (2012), в сущности, повторяет «Иллюзии». Здесь случившееся с Саррой — неразрешимая загадка, в которой нет определенности: люди врут, и поэтому никто не знает всей правды. Ощущение иллюзорности и зыбкости мира усиливается за счет того, что имена у персонажей одни, а называют они себя по-другому: загадочная, неразгаданная масочность — еще один кроссворд, у которого нет решения. Героям от этой неразгаданности и неопределенности буквально страшно жить, ими владеет сдвинутое, расшатанное сознание, которое чем дальше, тем больше внушает опасений: «Мир — это грязная, помойная лужа, никакого Бога нет, и некому наказать нас за все те ужасы, которые мы тут творим. Впрочем, и спасти нас от себя самих тоже некому. Мы все обречены». Казалось бы, нет ничего хуже дурной погоды, но люди добавляют себе страданий. Внезапно наступает чистая радость, ясность, просветление — видимо, оттого, что проблему заговорили, проговорили, выговорили. Логорея, она для этого и предназначена.

В «Осах…» и в следующей пьесе «Пьяные» (2013) Вырыпаев нападает на принципы современной свободы, которая кажется безусловной ценностью. Проблема выбора, в демократии полностью возложенная на человека, ставит его в тупик: человек никогда не может выбрать лучшее для себя, всегда ошибается либо вовсе перестает выбирать, отказываясь от сложности выбора из бесчисленного ассортимента. Выбирать правильное может только человек, наделенный ориентиром (по Вырыпаеву, «шепотом Господа в твоем сердце»), но как раз этот контакт с метафизикой у человека выбирающего потерян, и поэтому свобода выбора ведет к выбору случайного, неправильного. Возникает тема, которая в «Пьяных» станет доминирующей: человеку стоит «поглупеть», опростить эмоцию, уйти от всезнайства, стать простым как инстинкт. Человек слишком усложнился, чтобы мочь контролировать самого себя. Нами начинают владеть фантазии, которые — без чувства контроля — выползают наружу, заполняя реальность. «Летние осы кусают нас даже в ноябре» — образ возмездия, расплаты за излишнюю свободу.

В «Пьяных» это пьяное состояние, которое тут переживают все герои, как раз и служит фактором раскрепощения,