Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

не вернусь», ставшего прекрасным фильмом Ильмара Раага, — и эта же героиня в финале еще раз ворует судьбу у своей погибшей наперсницы. Три несчастливых героини «Наташиной мечты» тоже пытаются утащить у счастливых конкуренток их жизнь, которая кажется счастливее, легче, беззаботнее собственной. Та же ситуация — в «Хоре Харона» (2014) между сестрами.

Тема осознанного воровства интересует Ярославу еще с ее ранней пьесы «Мойщики» (2007, в соавторстве с Павлом Казанцевым) — первого текста, который ее прославил. «Мойщики» — про технологию и философию супермаркетовских воров, про новое явление на грани таланта и криминала, волюнтаристский ответ экстренной капитализации России. Пронзительность пьесы в том, что это, по сути, высказывание принадлежит молодому поколению, которое сформировалось на наших глазах: оно уже научилось не только потреблять плоды капитализма, но и отчаянно сопротивляться ему.

Мойщики — так сами себя не без юмора называют супермаркетовские жулики, умеющие с изяществом и философичностью «смыть» на глазах камер слежения товар с полок. Главный герой проводит свою сочувствующую подругу сквозь авантюрный рай и ад супермаркетовской псевдожизни, попутно подарив ей свою философию жизни за чужой счет с острым ощущением собственной правоты. Здесь воровской закон совпадал с акцией гражданского неповиновения и антисоциальностью, антибуржуазностью, ожесточением голодного человека, идущего на преступление, вооружившись идеологией. Но тут и национальная черта — неизбывное русское стремление к бесконечной халяве, патологическая неприсобленность к капитализму, карьерной гонке, условиям конкуренции.

Даже в инсценировке романа Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» (2014, лучшая ее инсценировка) Ярослава Пулинович способна найти и современную тему, и свою личную. Герой «Головлевых…» — не Иудушка, а женщина, его мать. В сущности, Пулинович пишет на примере классического русского романа вариант западной хроники про захудалый род и упущения капитализма, российские «Будденброки» своего рода. Лицемерие, тартюфство Иудушки произрастает из расчетливости, прагматичности и материализма его матери, отвергающей поэтический цветочек отца ради экономии и хозяйства. Расчетливость, накопительство, скаредность и прижимистость порождают нравственных уродцев. Иудушка — плод своей матери, изобретающий, как настоящий капиталист, новый, более действенный способ манипулировать родными, обманывать их: мать Головлева уничтожена сыном так же, как она сгноила, высушила своего мужа — только еще более изощренно, еще более инновационно.

Название пьесы «Как я стал…» (2012) предполагает продолжение — из песни рок-группы «АукцЫон» «Как я стал предателем». Тут Пулинович интересует, как легко и элементарно совершается подлость. Жизнь классического, но предприимчивого дурака Саши — словно черновик, все в шутку, невсерьез. Изобретает влюбленность, подготавливает и отпор против нее, использует других людей для достижения своих смутных целей. Тема театра (главный герой пишет пьесу для ТЮЗа и матери своей подруги) только подчеркивает фальшивость, несерьезность целеустремлений — для Саши все легко, все элементарно. Сочинить чужую жизнь и запустить ее в настоящую. Своровать деньги и доверие любящего человека. Глупость граничит с неофитством, безмозглость с подлостью, которую герой даже не успевает осознать.

В пьесе «Наташина мечта» Пулинович встает на защиту маленького человека, ощущая себя ни много ни мало частью большой русской литературной традиции. В трех монологах две молоденькие героини захлебываются от чувства несправедливости. Это крик отчаявшейся души, не способной мириться с жизнью, в которой нет и не может быть равных возможностей для всех. Маленькая, хрупкая душа человека, только начавшего жить, взывает к справедливости, к божественному мироустройству. Почему одним всё, а другим ничего? Два монолога — взволнованная электрокардиограмма, диагностирующая чудовищное расслоение российского общества. У Наташ — начало взрослой жизни, начало понимания жизни как соперничества, и в наш мир они входят уже опаленными, ранеными. Нет гармонии для них, нет спокойствия, нет будущего. Есть одинокий голос одинокого человека, возвращающего обратно «билет Богу». Спасибо, такой жизни им не надо, если жизнь — это борьба с раннего детства за свой мизерный, утлый кусочек счастья. Но как ни бейся, человек не может вырваться из своей кармы. Украсть чужую судьбу еще можно, но вот присвоить — вряд ли.

Пулинович умеет замечать острые темы и облекать их в крепкие драматургически формы. В «Бесконечном апреле» (2011) это метафизика пространства петербургской квартиры на протяжении века, где живут тени всех жильцов, или суррогатный мир, который забросил утомившийся создатель, уставший любить человечество (пьеса «Он пропал без вести», 2010).

Пьеса «Жанна» — о поколении сегодняшних пятидесятилетних. О том сложном историческом пути, на котором оказались те, кто в 1980-х вставал только на ноги, а в 1990-х все потерял и был принужден начать жизнь с нуля. Лучшие годы ушли на переквалификацию. Пьеса Пулинович — о той жертве, которую пришлось платить поколению социального перелома. В пьесе есть внятный, крепкий сюжет, любовный треугольник: расставания, примирения, уходы. Но поверх повествования строится история выживания бывшего инженера, а теперь бизнесвумен, которая на алтарь самореализации положила все, включая свой чувственный мир. Жизнь уходит из-под пальцев, молодости не осталось, навыки выживания уже наскучили, больше и мечтать не о чем, есть всё и даже больше, нет любви, нет семьи, нет личного пространства. И не взять это все уже никакой ценой. Искусственно сдерживаемая в течение десятилетий чувственность ежедневно о себе напоминает и деформирует личность, отзываясь то в потенциальной готовности на преступление, то в аморальных поступках, то в смешанном сознании, галлюцинировании. Социальные перемены отняли у множества людей нашей страны семью, профессию, уверенность, силу, родной город, здоровье. Навыки выживания теперь есть у всех, научились кто мог и кто не мог. Но выживание заслонило саму жизнь. И эта сдавленная, пережатая, запакованная, затушеванная «жизнь» теперь возвращается к героям как фантом, требующий успокоения, раскрепощения. И позиция сильного моментально становится позицией слабого, беспомощного, опустошенного.

Вот пришла стабильность, можно успокоиться и начать жить. А жить нечем. Нечем жить, когда не о ком заботиться. Время заставляло сражаться за право быть самостоятельным; когда цель достигнута, оказалось, что самостоятельный — значит одинокий. Когда в финале мы видим героиню на грани преступления — мы чувствуем, как история и социальные требования здесь начинают обретать очертания античного рока. В свое время героиня Пулинович, как и Медея, верно распознала «веление богов» и совершила точные поступки, которых от нее требовали «время и пространство», «почва и судьба», и теперь Жанне сражаться больше не с кем, как только с этим чудовищным, тяжелым временем, которое дает одни возможности и тут же отнимает другие. Невозможно предъявить счет прошлому, которое тихой сапой сделало тебя мстительным уродом. Темперамент рвача, воспитанный 1990-ми (песенные предпочтения Жанны сигнализируют о том, что она и осталась в том времени), не оставляет Жанну, и любое новое дело, даже касающееся самой тонкой материи, все равно превращается в торг, в сделку.