Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

class="p1">Одна из самых жутких пьес Ярославы Пулинович — «Тот самый день» (2016), с неприятными откровениями — хотя обычно драматург так радикально вопросы не обостряет, оставаясь в рамках болезненного, но все же мелодраматического мира. Пьесу можно назвать и самой феминистской — она критикует роль женщины в маскулинном мире как фигуры склонной подчиняться. Диктат матери, диктат общества, диктат нелепых, противоречащих нравственных установок делает из героини страдающее, несчастное существо. 37-летняя Мария разорвана между нормативами нравственно безупречной девушки, навязанными матерью, и ее же требованиями устраивать свою судьбу. Поиск партнера, легкого секса приводит Марию к тотальной неудаче, срывам, бессмысленности всех попыток. Но это не просто утверждение предопределенности судьбы, это нечто большее — понимание того, что все лгут и мир тошнотворно фальшив. И сексуальная жизнь, между прочим, — это один из главных производителей фальши, где при пристальном взгляде все оказывается до ужаса стереотипно, дежурно, ритуально: «Только от кого рожать, ангел? От кого рожать? И главное, куда? В какой мир, ангел? В какой такой мир?» Пьеса завершается едва ли искренней идиллией со звучащей в весьма пародийном контексте советской детской песенкой, в которой жизнь выглядит ну уж очень элементарно. «Ты прочь гони соблазны» — указывается в ней, и теперь Маша твердо знает, к чему такие нормативные советы приводят. Вместе с отброшенными соблазнами утекает и сама жизнь.

К тому же отчаянному выводу приходит и главный герой «Сомнамбулизма» (2013). После смерти жены герой узнает о ее измене. И стоя на ее могиле, он свое негодование обращает на самого себя: «Я такой же предатель, как и ты. Мы обманули друг друга». Любовная драма непримирима, от груза, болевого шока невозможно избавиться, но всякая ложь другого по отношению к тебе заставляет задать вопрос самому себе. Поколение, страдающее сомнамбулизмом, нагружено нездоровой совестью.

У драматурга Ярославы Пулинович есть удивительное свойство: она умеет нарисовать портрет человека на фоне эпохи, и гражданские проблемы становятся персональными неврозами героев ее пьес.

Ирина Васьковская. «Темно — спать, светло — бежать»

Скорее всего, у пьесы «Визит» Ирины Васьковской нет шанса быть поставленной в современной России, где вновь начали цензурировать тело, телесность. А кроме того, по композиции, типу театральности пьеса 2017 года «Визит» — европейская: отсутствие персонажной структуры, текст, сливающийся в единую музыкальную фразу, экстатика, опора на телесность, коллажность, рваный ритм, наплывы тем и сюжетов.

С другой стороны, такая манера сегодня для России есть нечто большее, нежели дань моде. Движение современной пьесы, очень мощное, один из главных катализаторов эстетических перемен в театре, с середины 2010-х годов проходит серьезный поворот.

Постсоветская драматургия началась с желания описать в физиологическом очерке резко меняющуюся реальность. Документализм, натуралистическая школа были главными инструментами новой драмы в 1990-х и нулевых. На этой ниве расцвели прекрасные цветы, но этот период подошел к концу, период накопления информации. С одной стороны, никакое эстетическое веяние не может длиться вечно. С другой стороны, социальная реальность переменилась, и путинская Россия имеет тяготение к стабилизации, искусственному сдерживанию многообразия и развития. Отсюда же у общества появляется спрос на легенды и мифы о реальности (и истории) вместо спроса на изучение самой реальности.

Искусство не может не реагировать на эту смену тренда. В пьесах Дмитрия Богославского мы видим героев, предпочитающих все формы вымышленной реальности, словно «отдающих билет» реальности, не желающих с ней взаимодействовать. И драматургия, и театр настойчивы в утверждении идеи спасительности сновидения, благости бегства в подконтрольную тебе фантазию в отличие от хаотической, утекающей из-под пальцев реальности. Появляется устойчивая тенденция неоабсурда (важнейшая тема новых пьес, отобранных для главного фестиваля современной драматургии «Любимовка-2017», откуда и «Визит» Ирины Васьковской): драматурги, наблюдая и описывая современную абсурдистскую реальность со смещенными критериями, еще больше абсурдизируют действительность, доводя ее до коллапса, до гипертрофированной едкой сатиры. Ясно, что миссия театра не может не измениться, когда нецензурная лексика запрещается в театре, но не запрещается в жизни; когда суд выносит суждение о том, что дверь в здание КГБ является культурной ценностью, так как в подвалах Лубянки содержались выдающиеся деятели искусств; или когда такой же суд говорит о фактическом отсутствии спектакля Кирилла Серебренникова, который при этом идет на сцене и на который написаны тридцать рецензий. Тяготение к неоабсурду видно прежде всего у драматурга Дмитрия Данилова — главной сенсации 2017 года, который в пьесе «Человек из Подольска» показал, как аргументы арт-кураторов нулевых о доминировании повседневности над событийностью переходят к полицейским, становятся аргументами власти.

И наконец, тренд, который напрямую касается Ирины Васьковской и вообще всей женской части современной российской пьесы (а в 2010-х женщины в драматургии стали доминировать, побеждать): драматургия пытается, оставаясь в русле документального, физиологического очерка, обрести дорогу к выводу, всеобъемлющей метафоре. Первоначальный сбор материала о реальности окончен — теперь приходит время осмысления собранного. Например, существенны опыты Юлии Поспеловой: в пьесе «Говорит Москва» (по мемуарам дочери Сталина) и в других своих текстах автор экспериментирует с белым стихом, где смыслы высекаются не только из смысла слов и композиционных приемов, но и из порядка слов, их ритмического сочетания, хорового начала. Поэтическая холодная драма об отсутствии детского счастья взывает к опыту Хайнера Мюллера, Валера Новарина.

Примерно в том же русле работает Ирина Васьковская в пьесе «Визит», и для нее это первый опыт отказа от традиционных драматургических конструкций, от школы Николая Коляды, из которой вышла Ирина.

Если трактовать название пьесы как визит к психоаналитику (а пьеса убегает от любого однозначного толкования), то можно описать ее растерзанную, дискретную форму как процесс вымещения, вытеснения подсознательного мусора. В дебрях мышления могут сливаться в единую линию сказанные в одной интонации и слова жаркой молитвы, и горячечное эротическое шептание, и образы высокой поэзии из Песни песней и персидской любовной лирики, и строчки милицейской хроники. Из ночного клуба и жаркой постели — в молитвенное стояние, из сугубой реальности — в виртуальный мир, где вместо природных звуков — компьютерные сэмплы.

Ирина Васьковская — автор пьес прежде всего о женщинах. И тут, в пароксизмах бессознательного, «вьется» кривой линией кардиограммы сознание женщины, вынужденной терпеть эту схватку между телом и сознанием, между статусами блудницы и жены-мироносицы. Каждый день — в агонии, в экстазе. И вот в этой точке, в которой то в печку, то в прорубь, помолиться и помочиться — действия из одной системы координат, где и пес («псица, псовка, сука»), и человек соразмерны природе, космосу. В неподвластной разуму страсти, в энергии либидо — то, что сливает нас неразлучно