Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

его в гроб. Гроб был уже приготовлен; до того, как приехали врач и милиционер, — все было готово. Им и в голову не пришло, что что-то тут не так. Раз я сказал, что пуля вошла ему в горло, раз лесники это подтвердили. Удивлялись только, что крови было мало. И действительно крови было мало. Мы очень быстро похоронили его. Пани приехала, когда гроб уже был закрыт.

Р е н а. Ты мне не показал его.

С е в е р. А зачем? Разве у вас не было портрета? Портрет, даже немного идеализированный. Кароль всегда восхищался красотой Инё.

Р е н а. Ты попросту ревновал его к Каролю.

С е в е р. Пани Рена, не надо так говорить. И прежде всего не надо так думать. Я вполне нормальный мужчина. У меня в жизни было много женщин. Я чувствовал к ним некоторое отвращение, это правда, но не более. Я любил Инё значительно больше и глубже, чем можно просто любить. А вы сейчас с этим сексом. Это так тривиально. Он был для меня олицетворением красоты жизни, самым прекрасным на свете, чем-то таким, что не могло существовать в том, что нас окружает. Он не имел права жить.

Р е н а. Ты забрал у него это право. Ты — преступник.

С е в е р. Да, я преступник. Но это мое преступление должно было спасти что-то более значительное, чем мы все.

Р е н а. Мрачная софистика.

С е в е р. Радостная софистика, гимн счастью.

Р е н а. Я только наполовину верю твоим словам. Ведь если бы дело обстояло, как ты говоришь, ты бы задумался, кому ты это говоришь. Говоришь матери, которая любила это свое единственное дитя, дитя твоего отца. Как ты можешь представлять мне весь этот ужас как сверхчеловеческий акт, как титаническое усилие. Ведь ты пошел по линии наименьшего сопротивления; уступил своему чудовищному капризу, а предлог нашел какой попало. В мое время убивали людей без повода, и тебе захотелось убить без повода. Ты обманываешь не только меня, но и самого себя.

С е в е р. О, простите. Тут нет никакого обмана. Я видел тогда, шесть лет тому назад, и цель и повод. Я видел их как на ладони. Может быть, потом это видение замутилось под влиянием этой старухи, под влиянием Балладины, но сегодня, кода я это рассказываю, то снова вижу все с такой ясностью, как линии на китайском рисунке, как на рисунке тушью. Все сходится в одной цели, и все имеет только одно-единственное значение.

Р е н а. И тебя не терзают никакие сомнения?

С е в е р. Решиться было очень трудно. Но это был сознательный акт. Было доброе дело.

Р е н а. Но оно не принесло тебе никакой пользы.

С е в е р. А знаешь, действительно. Я думал, что потрясение будет чем-то мощным, оплодотворяющим, что воспоминание об этой истории отразится мощным эхом во всем моем творчестве. А наступило разочарование: пустота, холодная пустота, внутренняя испепеленность, нет ничего хуже которой. Может быть, скажешь, что все, что я сделал, было напрасно?

Р е н а. А что же я должна тебе сказать? Что же, я должна тебя поздравить? Или радоваться вместе с тобой этому страшному делу, о котором ты рассказываешь мне тоном судейского чиновника? Ты стал засохшим листом, который хочет перезимовать внутри живого организма. Ты хочешь жить моим страданием.

С е в е р. Я не хочу жить. Не воображай только, что я хочу жить. Жизнь мне не нужна, мир, ваш страшный мир мне не нужен. Но если я уйду, покину вас, то заберу с собой твердое убеждение, что содеянное мною было совершено абсолютно сознательно. Я должен был так поступить.

Р е н а. Ты сгораешь в собственной злобе. Ты избегаешь ответственности. Ты всегда бежал от ответственности. Ты всегда был фабрикантом собственных призраков. И ты ничто.

С е в е р. Нет, я что-то. Именно я сумел взять на себя ответственность.

Р е н а. Как ты можешь так говорить?

С е в е р. Ответственность мыслящего человека.

Р е н а. Ты еще и идеализируешь.

С е в е р. А как же иначе? Как же иначе можно понять мой поступок? Только как желание совершить акт, спасти Инё от всего, что нам приносит эта жестокая жизнь, спасти его от обыденности.

Р е н а. Спасение? Это была гибель.

С е в е р. Моя гибель. Поймите, что спасение, которое я ему принес, было моей гибелью. Ведь вы понимаете, что я не мог потом жить как пташка или как цветок. Что это было еще страшнее, чем прежнее одиночество. Здесь ночью очень тихо. Балладина говорит, что всегда слышит тут шаги, его шаги. Конечно, это вздор, но разве я не слышал здесь его шагов? Или вы полагаете, у меня не было минут сомнения, что я не думал порой, что все это было не нужно, что я не спас его ни от чего, потому что вообще нет никакого спасения? Ни для него, ни для меня.

Р е н а. Ты безумный.

С е в е р. Конечно, я безумный. Но, может быть, вы думаете, что от этого жизнь моя стала легче? Безумие ничего не облегчает. А сознание собственного безумия выдержать невозможно. Ну, и страх.

Р е н а. Ты боялся?

С е в е р. Конечно, боялся. Я не боялся того, что Балладина донесет на меня. А у нее всегда было большое желание сделать это. Ведь я же единственное препятствие, мешающее ей владеть домом. Только тогда аннулировали бы контракт, как заключенный с сумасшедшим. Она не могла на меня донести. Нет, я не боялся доноса. Я страшно боялся только, что не сумею объяснить… Как объяснить людям, что Инё не должен жить? Никто этого не понял бы. Пани говорит, что я безумный, но безумный и сумасшедший — это большая разница. Да, я безумен, но я не сумасшедший. Мысль о том, что Инё не должен жить, не была мыслью сумасшедшего. Эта мысль родилась у истоков бытия. Все бытие основано на этой мысли. Если бытие должно быть чем-то, что существует вне человека, то Инё не мог жить. Он был иллюстрацией того, что бытие — нечто самостоятельное, и великое, и существующее, независимо от того, будем ли жить я или Инё. Немцы, когда расстреливали моего отца и тысячи других людей, когда бессмысленно проливали кровь, именно они считали, что нет бытия вне человека и что они, уничтожая человека, уничтожают самое бытие. А я, уничтожая Инё, спасал бытие. Великое, святое бытие. Я доказывал, что существование является реальностью и что человек существует для того, чтобы спасти бытие, чтобы подтвердить бытие. И, собственно говоря, Инё был Христом, а бытие — богом-отцом. И если все это истина, если мы существуем для такого идеального бытия, то что же в таком случае это страшное существование здесь на Земле, на Луне, что же в таком случае это ужасающее слияние