Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

с космогонией, соединение своего праха с чем-то, что будет распадаться и снова объединяться, ни на мгновение не переставая быть атомом земной жизни. А существование Инё было доказательством существования жизни внеатомной, внеземной, идеальной, платонической. Наверняка это было его спасением.

Р е н а. Все это абсурд, что ты здесь говоришь. Ты убил моего сына.

С е в е р. И моего брата. Ты думала когда-нибудь, Рена, что я его любил потому, что чувствовал в нем брата, чувствовал создание, которое повторяет мое существование, отражает его как зеркало. Но я разбил это зеркало. Рена, подумай, это было очень страшно — но и очень мужественно.

Р е н а. Твой отец иначе понимал мужество.

С е в е р. А откуда ты знаешь? А может быть, именно так. Ведь перед ним тоже стояла проблема утверждения существования вне бытия. Он убивал. Зачем убивал? Должна же быть какая-то философия в этих убийствах.

Р е н а. Он убивал врагов.

С е в е р. Это слишком примитивно, дорогая. Ведь тот враг тоже был человеком. Он убивал человека.

Р е н а. Ты не имеешь права так говорить.

С е в е р. И я тоже убил человека. Чтобы его спасти.

Р е н а. Все это только увертки перед собственным страхом.

С е в е р. Все, что мы делаем в жизни, — это увертка перед страхом.

Р е н а. Я боюсь тебя.

С е в е р. А я боюсь тебя. И боюсь за тебя. Потому что ты никогда меня не поймешь.

Р е н а. Хватит, я звоню в милицию.

С е в е р. О, как низко ты пала. Ты обыкновенная актрисулька!

Р е н а. Север!

С е в е р. До свидания. (Быстро вкладывает пилюлю в рот и разгрызает ее. Сразу же падает на тахту в глубине ниши.)

Р е н а. Север, что ты делаешь?

Север умирает.

(Бежит к двери и кричит.) Виктор! Виктор! На помощь!

В и к т о р (вбегает, неодетый, видно, что со сна.) Что случилось?

Р е н а. Смотри!

В и к т о р. Что это?

Р е н а. Цианистый калий твоего отца.

В и к т о р. Твой цианистый калий?

Р е н а. Как ты можешь так говорить.

В и к т о р. Отравился. Север!

Р е н а. Закрой ему глаза.

В и к т о р (задергивает штору, отделяющую нишу с тахтой от комнаты. Садится). Я бы выпил чего-нибудь.

Р е н а (подает ему чашку). Здесь есть вино. Я не допила.

В и к т о р. Спасибо. (Пьет. Начинает говорить совершенно спокойно.) Самоубийство мне всегда представляется выражением наивысшей человеческой гордыни. Вынесением приговора там, где нет права его выносить. И притом — это всегда бегство.

Р е н а. Северу было от чего бежать.

В и к т о р. Вся его жизнь была одним произволом. Он никогда ни с чем не считался. Как ему казалось, так и должно было быть.

Р е н а. Ты знаешь, что он отравил Инё?

В и к т о р (по-прежнему очень спокойно). Не знал, но не удивляюсь. Это только подтверждает мои слова. Он считал себя уполномоченным — кем? чем? — выносить приговор.

Р е н а. Он был поэтом.

В и к т о р. Разве это означает, что он должен быть превыше всего?! Мир создан для людей. Иначе он не удержится.

Р е н а. Жизнь, как он ее понимал, была действительно чем-то, что невозможно выдержать. Это вечный ужас, вечный страх. Я не говорю сейчас о страхе перед Балладиной. Ужас перед всем, что означает жизненное поведение самое обыденное, самое обычное. Страх перед тем, что можно совершить, если нет уже ничего сдерживающего. Этот шаг, который он сделал, убив Инё, и перевел его через страшный порог туда, где уже все дозволено. А что он мог еще совершить в этом маленьком домике, затерянном среди лесов. Какая пропасть между бесполезным существованием в этом одиночестве и страшными снами, которые его одолевали каждую ночь. Я не хотела слушать эту его «Космогонию», хотя он желал мне ее прочитать. Но какие слова могли выразить то, что он чувствовал и думал на самом деле. Ведь со временем он должен был прийти к убеждению, что убийство Инё было бессмысленным. Оно не решало ничего и не освобождало его от страшного кошмара. Все проходит — и даже воспоминание об этом преступлении стиралось. А уж увековечить существование Инё было совершенно немыслимо.

В и к т о р. Почему я никогда не мог объяснить ему, как я понимаю жизнь?

Р е н а. А ты пробовал это сделать?

В и к т о р. Пробовал. Может, немного неискренне. Но он и так бы не понял. Жизнь, такую, какой я ее понимаю, такую простую. Ведь надо только расправить плечи и брать ее, вдыхать ее в себя.

Р е н а. Это не так просто.

В и к т о р. Но можно. А как же иначе? Моя жизнь ведь не из легких, я также одинок. У меня нет даже такого маленького домишки, где я мог бы сказать: я у себя. У меня в жизни также не было любви. Женщина, которую я любил, даже никогда об этом не знала.

Р е н а. А ты ее уже не любишь?

В и к т о р. Нет. Вероятно, не люблю. В этой любви все было так бесплодно, так тщетно, так невозможно.

Р е н а. Это оттого, что она была намного старше тебя?

В и к т о р. Нет. Пожалуй, не поэтому. Все было невозможно, потому что мы не могли. Мы не могли, не умели ничего создавать.

Р е н а. Кроме домов для других людей.

В и к т о р. Кроме чужих характеров и кроме масок, надеваемых каждый вечер на лицо. Нет, Рена, эта неспособность была в нас самих.

Р е н а. И поэтому ты никогда мне об этом не говорил?

В и к т о р. Никогда об этом не говорил, потому что не надо было говорить. Этот разговор не привел бы ни к чему. Мы были обречены на одиночество.

Р е н а. Я в этом не так уверена.

В и к т о р. Мы не могли существовать иначе, чем существуем. Мы жили, моя Рена…

Р е н а. И хотим жить.

В и к т о р. Естественно. И хотим жить. Не хотим такой жизни, которую избрал Северин.

Р е н а. Для него жизнь была одним кошмарным сном.

В и к т о р. Но он не сделал ни одного шага, чтобы пробудиться от этого сна. Убийство Инё было еще большим погружением в этот сон.

Р е н а. А мы-то сделали хоть один шаг, хоть одно усилие, чтобы разбудить его? Растолковать ему хотя бы один из его кошмарных снов?

В и к т о р. Ты несправедливо упрекаешь нас. Люди, которые строят новые миры, не могут постичь того, что делается среди людей, оставшихся в старом мире. Он попросту не понимал, что не понимает, и не мог мыслить иначе. Он не мог выйти из этого заколдованного круга.

Р е н а. Но ведь это мы обрекли его на заключение в этом кругу. Это мы обвели его меловым кругом, за границы которого он не мог выйти. Это мы оставили его здесь без всякой помощи. Может быть, мы сделали это не умышленно, а может быть, хотели, чтобы он погиб?

В и к т о р. Если и хотели, то подсознательно.

Р е н а. Он был здесь один. С тенью Инё, заколдованной в этом портрете, и