Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

будем попросту жить. А это очень тяжелая задача, моя Рена, — жить! (Становится на колени перед Реной.)

Рена кладет руку на его голову.

Мы будем и дальше строить нашу личную, одинокую, но нормальную жизнь. Так, Рена?

В то время как Виктор говорил, Балладина поднялась с тахты, подошла к бюро и начала шарить в его ящиках.

Б а л л а д и н а (нашла какую-то бумагу и начинает читать при слабом огне свечей и свете за окнами). «Сего дня… в канцелярию явились лично мне известные гражданин Северин…»

З а н а в е с.

Перевод М. Демакиной.

Матей Бордович

МУЗЫКАНТЫ

Р а в н и н а, залитая солнцем.

Плоская и однообразная, только кое-где мелкий кустарник да рахитичные перелески. Все застыло. Жара. День безветренный. Небо как кусок раскаленной жести. Песчаная дорога. Подскакивая на выбоинах, движется старая рухлядь, обшарпанный военный грузовик. Он поднимает клубы пыли, которые, как туман, скрывают людей, сидящих в открытом кузове. Лица людей, покрытые плотным слоем пыли, смешанной с потом, похожи на маски.

В кузове  с е м ь - в о с е м ь  ч е л о в е к. Все в штатском. Мелочи в одежде указывают на то, что они старались одеться как можно праздничнее. Однако заросшие щетиной лица и усталые глаза, обведенные синевой, никак не вяжутся с их одеждой.

В углу кузова большой барабан, такой, на каком играют в духовом оркестре. На куске брезента — прочие инструменты: контрабас, трубы, скрипка. Инструменты порой подскакивают, катаются по кузову, но едущие не обращают на это внимания. Одни из них глядят на чистое, без единого облачка небо, другие озираются по сторонам.

Их взгляды как бы обшаривают равнину вплоть до четкой линии горизонта.

К у д р я в ы й (дрожащими пальцами пытается скрутить папиросу. Он плюет на клочок газеты, но тяжелая, вязкая слюна тянется, не отрываясь от губ. Отирает рукой слюну, размазывая грязь вокруг рта. Тупо смотрит перед собой). Пекло!.. Раскалилось все, как на сковородке. Мы все до единого изжаримся тут! Нас можно будет сгребать, как шкварки… И жрать, черт подери, жрать и облизываться!

Л ю т и к. Под такую шкварочку, как ты, и ящика самогонки мало! (Хрипло смеется.)

К у д р я в ы й (снова тупо оглядывая равнину). Эй, смотрите, ребята! Кустики! Вон там…

Двое в кузове поднимаются, смотрят туда, куда показывает пальцем Кудрявый. Ряд кустов тянется вдоль, поросшей сухой травой канавы.

Должен быть ручей! Ей-богу, должен быть!

Л ю т и к. Был когда-то. Теперь там воды не больше, чем в плевке!

Грузовик останавливается на деревянном мостике. Кудрявый переваливает свое тяжелое тело через борт кузова. Бежит к канаве, припадает к грязной луже на дне. Набирает в ладони темную жижу. Подносит ко рту и на какой-то момент чувствует облегчение.

Рехнулся от этой духоты! Грязь жрет!..

Л е о н а р д. Пускай, пускай, ведь ему в трубу дуть. С сухой пастью не подуешь! (Смеясь, ударяет ногой по барабану.)

Л ю т и к (гогочет, вторя грохоту барабана). Эй, Кудрявый! Смотри не выпей все! Оставь немножко!..

К у д р я в ы й (лицо измазано грязью, тяжело заглатывает воздух и с трудом поднимается на ноги). Оставлю!.. Не бойся, оставлю — век помнить будешь!..

Дверь кабины неожиданно распахивается, и высовывается  Р а г у ц к и й, он люто смотрит на стоящего у канавы Кудрявого.

Р а г у ц к и й. Если у тебя такая жажда, так я тебе из радиатора воды спущу! Бензином заварю и попотчую как чаем! Давай лезь обратно!

В кузове снова смеются. Но это скорее не смех, а какая-то судорога, которая на мгновение сводит усталые до изнурения тела.

Помнишь тот чаек в Залесине? Ты сам готовил, сам подавал!..

Л ю т и к. С сахаром!

Г а б р ы с ь (лежа навзничь, тощий и скрюченный, начинает извиваться на полу кузова, как рыба, выброшенная на берег). Ой, мамочка родненькая, с сахаром!

Л ю т и к. В фарфоровой чашечке!

Г а б р ы с ь. Вот ведь удумал! С сахаром и в фарфоровой чашечке!

Р а г у ц к и й. Лезь в машину! Поехали!

К у д р я в ы й (вытирает лицо рукавом. Передергивается, будто сейчас его вырвет. На подкашивающихся ногах идет к грузовику и останавливается у открытой дверцы кабины). Рагуцкий… Ну и пекло!

Р а г у ц к и й. Держись! Я тебя предупреждаю, держись!

К у д р я в ы й. Рагуцкий…

Р а г у ц к и й. Ты как ко мне обращаешься, радость моя? Рагуцкий?

К у д р я в ы й. Это… Это не по моим летам…

Р а г у ц к и й. А два дня тому назад ты был ничего.

К у д р я в ы й. Может быть.

Р а г у ц к и й. В этом оркестре мне нужен каждый.

К у д р я в ы й. Знаю. (Тупо повторяя это «знаю», забирается в кузов.)

Рагуцкий смотрит на небо, потом на сидящего рядом с ним в кабине человека. Тот как будто дремлет. Голова откинута на спинку сиденья, руки бессильно висят как плети. Рагуцкий включает мотор. Вдруг слышится стук в крышу кабины. Рагуцкий распахивает дверцу.

Р а г у ц к и й. Что надо?

Л е о н а р д. Посмотри…

Л ю т и к. Как с неба сукин сын свалился! (Показывает на стоящего впереди них на мосту человека.)

Это еще не старый  м у ж ч и н а, высокий, худой, с истощенным лицом. Он одет во что-то, что когда-то было сутаной. Теперь же низ ее обрезан, и она служит пиджаком. На нем военные брюки с распущенными завязками. Ступни босые. Рядом с ним стоит небольшой сундучок.

Грузовик снова в пути. По-прежнему выжженная зноем равнина. К а л и н а с  сидит на своем сундучке, крепко вцепившись в него руками. Он сидит, опустив голову, уставившись в пол, и не поднимает ее, даже когда обращается к кому-нибудь.

К а л и н а с. На праздник отпущения едете?

Л ю т и к. Да, в Вячев.

К а л и н а с. На святого Игнаца?

Л ю т и к. Нет, на святого Тымека!

К а л и н а с. Будете играть? На ярмарке?

Л ю т и к. Я же тебе сказал или нет?

К а л и н а с. Надо знать точно.

Л ю т и к. Вот недотепа! Десятый раз спрашивает! Видите ли, ему надо знать точно! Отец, откуда тебя бог принес?

К а л и н а с. Оттуда.

Л ю т и к. Как?

Калинас делает неопределенное движение рукой.

Что это значит?

К а л и н а с. Оттуда.

Габрысь приподнимается, подползает к Калинасу. Напряженно вглядывается в него. Калинас не отрывает взгляда от пола. Тогда Габрысь кулаком запрокидывает ему голову.

Г а б р ы с ь. Где я тебя видел?

К а л и н а с. Там.

Г а б р ы с ь. Там?

Калинас снова повторяет жест рукой. Люди в кузове невольно следят за ее движением.

Л ю т и к. Сдуреть можно от такой болтовни!

Г а б р ы с ь. Может, ты партизан?

Калинас усмехается.

Л ю т и к. Что у тебя в сундуке?

К а л и н а с. Гранаты.

Л е о н а р д. А ну слезай! Посмотрим!

Калинас послушно встает с сундучка. Леонард стремительно поднимает его крышку. Содержимое сундучка сверкает в лучах солнца.

Г а б р ы с ь. Ой, мамочка родненькая, золото!

Л ю т и к. Какое там золото! (Наклоняется над сундучком, перебирает медальоны, образки, крестики, доверху заполнившие его.) Хлам, одно барахло! Хорош прохиндей, ездит с праздника на праздник и обирает людей! Почем штука? Может, у тебя есть мозоли святого Идзя?