Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Р е н а. А потом погас свет, и я осталась только со своими мыслями. Я очень редко имею возможность оставаться наедине со своими мыслями.

С е в е р. А я слишком часто. Я всегда наедине со своими мыслями. И поверьте мне: это невеселые мысли.

Р е н а. Верю. Все, что ты говоришь, ужасающе.

С е в е р. А я не сказал вам еще и десятой части всего. О чем мои мысли.

Р е н а. Вы от меня что-то скрываете?

С е в е р. Мы скрываем от пани самое важное.

Р е н а. Что Балладина выдала отца немцам?

С е в е р. О, это такая старая история.

Р е н а. Но ты знаешь об этом.

С е в е р. Знаю.

Р е н а. И продаешь ей дом.

С е в е р. И продаю ей дом, и отдаю ей все деньги, и меня охватывает чудовищный страх каждый раз, когда она едет в город, и я делаю все, что она только хочет. Я радуюсь, что она позволяет еще приезжать сюда вам и не выгоняет Виктора, и не порвала в клочья этот портрет. Она может все.

Р е н а. Боже милостивый, почему?

С е в е р. Потому, что она все знает.

Р е н а. О чем она знает?

Север открывает потайной ящичек в бюро и вынимает коробочку, открывает ее и показывает Рене.

Здесь были две пилюли.

С е в е р. Одна куда-то делась.

Р е н а. Куда?

С е в е р. Не знаю.

Р е н а. Может быть, они потеряли свою силу?

С е в е р. Еще шесть лет тому назад они действовали мгновенно.

Р е н а. Как это?

С е в е р. Та действовала. Сейчас попробуем эту.

Р е н а. Север, ты с ума сошел.

С е в е р. Не пугайтесь. Я не испробую ее на вас.

Р е н а. Выбрось немедленно. (Хочет отобрать у него коробочку.)

С е в е р. Я испытал ее на вашем сыне.

Р е н а. Как это? Ты сумасшедший.

С е в е р. А разве вы не догадались, что я отравил Инё?

Р е н а. Боже милостивый!

С е в е р. Я убил его!

Рена, оцепенев, сидит в кресле.

(Рассказывает ей, сперва очень спокойно.) Мне хотелось, чтобы он навсегда остался таким, как на этом портрете. Я обдумал все трезво, совершенно трезво. Прежде всего я нашел пилюли, которые все эти годы лежали в бюро отца, в этом чудном тайничке, украшенном резьбой. Потом я пригласил Кароля, чтобы он написал портрет. Кароль согласился и с жаром работал. Я ждал только конца его работы. Я нервничал, потому что позирование продолжалось очень долго, отчасти по вине Инё. Мне хотелось, чтобы все произошло как можно скорее. Уж чему должно случиться, да свершится. Я не хотел ждать. Решение мое было непреклонным. Я не хотел, чтобы появился другой, старый Инё. Я хотел одарить его вечной молодостью. Наконец портрет был закончен. Это тянулось долго также потому, что Кароль уже хворал. Может быть, он догадывался о чем-нибудь? Ведь я его очень торопил. А у него уж не было сил. Но последним усилием воли он закончил свой шедевр. Пани рассматривает его каждый год и не догадывается, каково происхождение этого портрета. Почему он был написан.

Р е н а. Я боюсь.

С е в е р. Я хочу, чтобы вы все знали. Как все произошло. Хотя это не было убийством самим по себе.

Р е н а. Север…

С е в е р. Ничего вам не поможет. Вы должны выслушать до конца.

Р е н а. Я позову кого-нибудь.

С е в е р. Я не советую. Виктор спит. А Балладина…

Р е н а. Что — Балладина?

С е в е р. Балладина наверняка подслушивает под дверью. Так вот, когда портрет был готов, я уговорил Инё пойти на охоту. Он договорился с лесником и должен был прийти на урочище. Все было продумано. Мы сидели за завтраком. В четыре утра, в эту пору еще совсем темно. Так, как теперь. Петухи пели, но было темно. Псы лаяли. И с тех пор всегда лают именно в эту пору. Я не могу спать из-за этого лая. Я дал ему кусок хлеба с сыром, с белым сыром, — собственно говоря, творогом. Пилюля была в твороге. Она подействовала мгновенно. Он упал тут же, у этого стола, потому что именно здесь мы ели. Именно на этом самом месте, где сидите вы. Нам нужно было быстро его вынести. У него была страшная гримаса на лице, и он пахнул миндалем. Мы взяли его…

Р е н а. Кто — мы?

С е в е р. Как это — кто? Я и Балладина. Виктор был тогда в Швейцарии.

Р е н а. Виктор об этом знает?

С е в е р. Нет.

Р е н а. О боже!

С е в е р. Мы отнесли его на то урочище. Я и Балладина. Балладина стала моей сообщницей. Она знала, что я убил человека. Она не преследовала меня, но я знаю каждую минуту, что она об этом помнит. Как она могла забыть? Да и я мог ли? С этого момента я мог только думать самостоятельно, за каждым моим шагом следила Балладина. Впрочем, и я за ней тоже следил, я опасался, что, несмотря ни на что, желание выговориться будет сильнее всего. Я боялся, что она расскажет. И, собственно говоря, я оказался прав, потому что сегодня, когда Балладина везла вас в бричке, она проболталась — сказала, что у меня тяжелый грех на совести. Больше ничего не надо было говорить. Если бы вы еще немножко подумали, то уж догадались бы. И был бы я у вас в руках, как у Балладины. Только пани не хотела знать. Пани боялась этой правды.

Р е н а. Ничего удивительного.

С е в е р. Вам было бы легче без этой правды. Хотя кто знает, возможно, мысль, что это сделал я, именно я, может служить каким-то утешением. Мысль о том, что в этом акте была некая гармония, что была какая-то цель, что Инё не погиб так страшно бессмысленно. Ранил себя выстрелом на охоте! Смертельно ранил себя! Это так ординарно. В то же время мысль, что убил его друг, и убил, потому что хотел, чтобы он жил вечно, и только благодаря этому Инё живет вечно юный, вечно веселый, вечно привязанный к пани, не знающий иной женщины, не оставивший ничего на этом свете, не разменявший своего существования на мелкую монету, ушедший на зеленые холмы, на вечную охоту, как это пишут в детских книгах об индейцах, — разве это не утешение?

Р е н а. Ну, а дальше?

С е в е р. Мы его вынесли сразу же на урочище. В то самое место, о котором он сговаривался с лесником. Мы положили его, и я выстрелил ему в шею, спереди, как это бывает, когда ружье выстреливает само. После этого выстрела у него даже немного изменилось выражение лица. Но было темно. Лесники примчались напуганные, ведь никому и в голову не пришло, что дело могло обстоять иначе. Мы сразу же положили