Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Р е н а. Север, так нельзя.

С е в е р. И одна-единственная истина этой жизни — преходщесть бытия. Этот дом стоит долго, дольше, чем жизни, которые в нем прошли, но и он развалится. Все стареет.

Р е н а. Ты не должен мне об этом говорить.

С е в е р. Если бы Инё был жив, ему было бы теперь двадцать пять лет. Он женился бы, постарел. Вся его красота ушла бы. Я не мог допустить в мыслях, что он постареет, а у него уже появлялись холостяцкие привычки, он привык ставить на ночь на столик у кровати чашку крепкого чаю. И как он беспокоился об этом чае.

Р е н а. Какая мелочь…

С е в е р. Из таких мелочей развиваются страшные характеры.

Р е н а. Абсолютно нельзя предвидеть, как разовьются человеческие характеры. И развиваются ли они вообще?

С е в е р. Нет-нет. Этого невозможно было выдержать. Чудный мальчик, ваш сын, с каждым днем становился все более заурядным, обыкновенным, все менее интересным. С ним творилось что-то такое, что я действительно начал опасаться за его будущее. Нет, дело не в том, каким он бы стал гражданином, за это я не опасался. Я знал, что он будет самым хорошим, самым старательным, но именно эта аккуратность, это отсутствие импровизации, я бы сказал, тривиальность, которая, как тень, все больше прикрывала его, изменяла даже его прекрасные черты, чистый контур заволакивала тонким налетом жира, еще даже не жира, а некоторого загрубения… И то же самое было внутренне. Он становился каким-то толстокожим, менее восприимчивым ко всему — к искусству, к миру. Он делался прирученным — ведь это самая отвратительная разновидность: прирученный человек. Искорки бунта гасли в нем, приступы страха перед миром случались все реже. Он так старательно учился. Он не становился более острым и непримиримым, каким бы я хотел его видеть. Это было страшно. Смерть прервала этот отвратительный процесс. Мертвые не стареют — это одно из самых больших таинств бытия. Это также одно из самых больших сокровищ жизни. Умер и навсегда остался таким, как на портрете.

Р е н а. И потому этот портрет — самое большое сокровище, которое останавливает и сохраняет мгновение того, что может уйти.

С е в е р. Того, что исчезает в ходе бытия. Этот процесс ничто не в силах задержать. Не станет вас, не станет меня, и этот портрет утратит всякое значение, он будет ничем, картиной, которая одному нравится, а другому нет. Старомодной картиной, и только. Как множество подобных портретов, рассеянных по музеям и домам. И все же хорошо, что Инё уже не стареет.

Р е н а. Не говори так. Ты его брат.

С е в е р. Что-о?

Р е н а. Ты живешь вне мира и ни в чем не разбираешься. Говорю тебе, Инё был твоим братом.

С е в е р. Езус Мария!

Р е н а. Когда я пришла сюда первый раз, пешком из Кельц, твой отец был молодым человеком, а я молоденькой девушкой. Я тебе сказала уже сегодня и всегда говорила, твой отец был обаятельным человеком. Вы на него не похожи, я всегда это повторяю. Только руки у всех вас троих красивые, как у отца. Ты даже не можешь представить себе, как тогда было. Жили одним мигом. Каждую минуту грозила смерть, такая же страшная, какая его забрала. Могло ли что-нибудь удержать меня, я не могла не стать его любовницей. Не было никаких причин отказать ему в любви. Я любила. Любила его. Теперь это немодно у вас, молодых. Теперь не говорят о любви. Возможно, мы были тем последним поколением, которое к этому ужасному, банальному слову относилось серьезно, придавало ему какое-то значение, думало, что слово это накладывает какие-то обязательства. Что, смешно?

С е в е р. Очень смешно.

Р е н а. Ну вот видишь, мне даже немного стыдно говорить тебе обо всем этом. Я до такой степени это таила… и ты до сегодняшнего дня не знал, что Инё был твоим братом. Он родился в Кракове, уже после смерти твоего отца.

С е в е р. Но ведь у вас был какой-то муж?

Р е н а. Он был в лагере, а потом уехал в Англию. Он и теперь там.

С е в е р. Так вы остались одна с Инё.

Р е н а. Да, одна с Инё. Он был для меня всем. Я видела, как он рос, и не замечала, как стареет. Он был для меня молодым и становился все прекраснее.

С е в е р. Вот видите, для вас это, конечно, большое несчастье, что Инё нет в живых, но вы должны сжиться с мыслью о большой победе, которую он одержал над смертью, над старостью. Он существует для вас, для меня всегда одинаковый, всегда такой, каким мы хотим его видеть.

Р е н а. Не утешай меня. И представь себе, как он выглядит сейчас. Что стало с его телом, с его костями, его глазами, его бровями. Вообрази себе его в гробу, в земле, в сырости, в мерзости. Мы себе ходим по свету, я играю в театре разные пьесы, волную людей фальшивыми страстями, ты пишешь пьесы или стихи, уж я не знаю что, Виктор строит дома и гордится застроенными городами. А он лежит в земле и гниет.

С е в е р. Уже не гниет.

Р е н а. Потому что сгнил. Превратился в прах, в землю, в небытие. И вместе со всей Землей кружится во вселенной.

С е в е р. В небытие. Именно это я и называю космогонией.

Р е н а. В этом нет ни на каплю, ни на грош утешения. Это страшно.

С е в е р. Вот именно. Никакого утешения. В том-то все и заключается, что в этом страшном мире мы совершенно одиноки. И притом вокруг столько лжи. Сегодня я взял в руки газету. Дети Трухильо, законные и незаконные, — а этот кровавый диктатор наплодил их больше десятка — возбуждают процесс, раздирают между собой миллионы, миллиарды, которые этот зверь вырвал из чрева нищих. Зачем им эти деньги? Они живут в Мадриде, в Женеве. Как там выглядит эта жизнь? И на страже всего этого закон, правопорядок. Погоня за деньгами. А к чему они ведут? К преступлению и крови. И здесь… Балладина носится с какими-то глупыми доносами на меня. Нет, даже не доносами, а сплетничает самым глупым образом. Наверно, и вам наплела дорогой?

Р е н а. Она была изрядно пьяна.

С е в е р. Пользуется всяким случаем, чтобы умчаться в город, на вокзал, пьет с кем попало и болтает, болтает. А эта болтовня создает какую-то отравленную атмосферу.

Р е н а. Она что-то плела, что у тебя тяжелый грех на совести.

С е в е р. У каждого из нас тяжелые грехи на совести. А у вас, женщин, самый тяжелый: рожаете детей, которые должны мучиться, должны стареть, должны умирать. Скажите, разве для Инё не лучше, что его