Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

В и к т о р  и  Б а л л а д и н а  выходят.

С е в е р. Ну, так, как видите, действие пьесы происходит на Луне.

Р е н а. Странные у тебя мысли.

С е в е р. Не такие уж странные. Это пьеса об одиночестве.

Р е н а. Доволен, что кончил? Только в таком покое, как тут, в полном покое можно было написать ее. Иногда я завидую этому дому. Этот дом… Сколько раз я здесь бываю, столько раз вспоминаю, как первый раз пришла сюда. Меня прислали к твоему отцу.

С е в е р. С того времени столько воды утекло в Ниде. Если бы не Балладина, у меня этого дома не было бы. Она пережила всех жильцов, которые тут за эти двадцать лет… Нет, не двадцать, без малого пятнадцать. И из отцовских вещей осталось только это бюро. И больше ничего.

Р е н а. О, твой отец был необыкновенный человек. Он действовал, я бы сказала, магически. Излучал какие-то особые флюиды.

С е в е р. Я не очень-то верю в эти флюиды.

Р е н а. Я тоже — нет. Но он был необыкновенный.

С е в е р. Я не помню отца. Но вот уже шесть лет я стараюсь представить его себе. Он провел здесь самые важные годы своей жизни. Здесь умерла мать. Отсюда его забрали немцы.

Р е н а. Вот именно этого я не могу понять, как все случилось. Когда я пришла сюда первый раз, пешком из Кельц, я принесла отцу две таблетки, или как их там назвать. Такие две пробирочки с цианистым калием. Знаешь, тогда такие были.

С е в е р. К сожалению, не знаю.

Р е н а. Я всегда задумываюсь, почему он не покончил с собой.

С е в е р. Очевидно, у него их не было при себе, когда его забрали немцы.

Р е н а. Их всегда надо было носить при себе. Таков был приказ.

С е в е р. Я даже наверняка могу сказать, что этих таблеток при нем не было. Немцы схватили его в лесу. А таблетки? Я нашел их в потайном ящичке его бюро.

Р е н а. О боже! Правда? Тогда все это казалось таким обычным, а теперь ужасает. Мгновенно действующий яд. Ты выбросил?

С е в е р. Одну выбросил. А вторая у меня.

Р е н а. Зачем?

С е в е р. Не знаю, но держу ее. Сохраняю как память об отце. Никакой другой у меня нет. Жильцы, которые перебывали здесь за эти двадцать лет, не оставили ничего. Ни одной книжки из библиотеки. А теперь я вдруг узнаю, что это также память и о вас. Вы принесли этот яд. И как видите, он не понадобился. Отец и так никого не выдал.

Р е н а. Он был героем. Если бы ты его знал.

С е в е р. Мы не герои. Мы жалкие люди.

Р е н а. Что за мысли у тебя. Ты писатель.

С е в е р. Вы говорите это с оттенком сомнения в голосе. Я не писатель. Если бы я был писателем, то вы не заговорили бы о другом, когда я захотел рассказать о моей драме. Это нисколько не интересует вас.

Р е н а. Боже мой, какой ты придира. Как будто для тебя действительно важно мое мнение о твоей пьесе?

С е в е р. Очень важно. Ведь вы знаете, что никто другой мне о ней ничего не скажет. Я не смогу ее никому показать, все думают, что я обыкновенный графоман.

Р е н а. Ну, Северин!

С е в е р. Я и есть графоман. Я прекрасно это знаю. Все то, что я пишу, никому не нужно. И вообще, кому нужна теперь литература — в этом страшном мире, в котором мы живем?

Р е н а. Может быть, именно в этом страшном мире искусство нужнее, чем когда бы то ни было.

С е в е р. Какое искусство? Эти абсурдные нигилистические теории, нелепо воплощенные в безобразных образах. Искусство потеряло теперь свою единственно объяснимую цель. Оно не защищает нас от страха!

Р е н а. Я знаю иные цели искусства.

С е в е р. Пани Рена, не повторяйте все эти возвышенные банальности, каких было столько наговорено за двадцать лет. Пусть пани не говорит мне о формировании нового мира с помощью искусства. Новый великолепный мир отлично обходится без искусства. Я бы сказал даже, что искусство ему мешает, тормозит его движение, оно какое-то такое… но разве я знаю, какое есть и каким должно быть искусство? Я ничего не знаю. Самое страшное — это море мрака, окружающее нас со всех сторон.

Р е н а. Тебе во вред это сидение в деревне, это бесконечное одиночество, общество пьяной Балладины. Все, чем ты живешь, — только иллюзия! Это не подлинная жизнь!

С е в е р. А пани Рена думает, что настоящая жизнь — это-то, что делает она? То, что пани играет? А зачем пани играет? Для кого играет?

Р е н а. Для людей.

С е в е р. А не задумывается пани, зачем она играет для людей? Зачем им «искусство» пани? Оно им не нужно. Все это только какая-то старая привычка, рутина. Кому нужна ваша игра?

Р е н а. Ты хотел рассказать мне содержание твоей драмы. Как она называется?

С е в е р. Называется — «Космогония».

Р е н а. «Космогония»? Почему?

С е в е р. Так… без особой связи. Как «Пармская обитель», как «Красные щиты», как «Порнография» Гомбровича. Но есть некоторая причина, почему она так называется. Как я уже говорил вам, действие происходит на Луне.

Р е н а. И что?

С е в е р. Космонавты. Остались вдвоем на Луне, он и она. Запас кислорода кончается. И им некуда вернуться, Земля в это время пережила атомную катастрофу.

Р е н а. Какая недобрая идея.

С е в е р. Обычная. И они постепенно умирают, включаются в обращение Луны вокруг мертвой Земли. Становятся частицей космоса, новой космогонии.

Р е н а. Это нереально.

С е в е р. Ну а мы? Земля в своем бессмысленном обращении нагромождает точно так же наш прах и включает его в вечный круговорот… и, может быть, в вечное возвращение.

Р е н а. Но это Земля. Тут какие-то законы.

С е в е р. Какие? Законы, причин и целей которых мы не знаем. Для нас — это что-то бессмысленное и бесцельное. Воды залили Флоренцию. Американцы бомбардируют Вьетнам. Зачем? Что это, собственно, значит? Что значила последняя война? Что значили лагеря? Почему мой отец погиб в страшных муках? Не задумывалась ли пани о том, как все это страшно — именно потому, что лишено всякого смысла?

Р е н а. Какой-то смысл в этом есть.

С е в е р. Вероятно, есть. Но мы о нем ничего не знаем. Мы осуждены здесь на ужасное одиночество. Мы ничего не можем понять. Людей разделяет мрак. Об этом пани знает из своей знаменитой роли.

Р е н а. Не все мои роли имеют принципиальное значение.

С е в е р. Согласен, но та — имеет.

Р е н а. Это прекрасная пьеса. И мудрая.

С е в е р. Вот именно. А моя ничего не стоит. Я знаю. Графоманская стряпня. Но в моей пьесе есть одна мысль. Абсолютное отчаяние, откровенное отчаяние. Впрочем, отчаяние — нормальное состояние человека.

Р е н а. Это что-то уж из литературы.