Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

С е в е р. Я не сказал еще всего пани. Я сегодня должен очень многое сказать.

Р е н а. Почему именно сегодня?

С е в е р. Потому, что пришло время. Такая удивительная пора.

Р е н а. Может быть, не сегодня. Сейчас мне надо ехать. Я так устала. А вечером я играю.

С е в е р. Если пани один раз и не сыграет, ничего особенного не произойдет. Не будет никакой дыры в небе. И вообще не будет никакой дыры в небе, будем мы существовать или нет. Но сейчас уж такая непроглядная ночь, что мне кажется, будто я стою перед лицом вечности.

Р е н а. Мой дорогой, каждая ночь и каждый день такие же. Мы всегда стоим перед лицом вечности.

С е в е р. Но мне кажется, что вечность — это немой свидетель. Ничто нам не ответит на все наши заботы. Потому, что они ничто перед лицом вечности.

Р е н а. Ты тоже пил горячее вино?

С е в е р. Я пил холодное вино. Разве ты не видишь, что каждое мое слово ледяное. Хотя я хотел бы, чтобы они пылали.

Р е н а. В тебе слишком мало внутреннего огня.

С е в е р. Например, в этой моей новой пьесе. Мне хотелось бы, чтобы все было горячим, палящим, чтобы все, что я скажу, было призывом к… к чему? О каком горении может быть речь, когда я говорю об умершей Земле и гаснущей Луне. Какие тут могут быть чувства!

Р е н а. Горячим может быть даже чувство жажды смерти.

С е в е р. О да. Вероятно. Может быть таким горячим, что даже осуществится.

Р е н а. Осуществится наверняка, рано или поздно.

С е в е р. А пани даже не заинтересовалась моей пьесой. «Космогония». А это, может быть, даже очень интересно.

Р е н а. Я считаю ее идею очень странной.

С е в е р. Я думал, что прочитаю пани свою пьесу. Что пани будет слушать ее в эту долгую осеннюю ночь. А пани даже не очень слушала, когда я пытался рассказать ее содержание. Впрочем, ни одно поэтическое произведение нельзя рассказать.

Р е н а. Может быть, именно поэтому я и не старалась вникнуть? Дай мне ее, я прочитаю.

С е в е р. Вы говорите это из вежливости. Жаль. Я и так знаю, что моя писанина не многого стоит.

Р е н а. Что делает Виктор?

С е в е р. Спит, как невинное дитя.

Р е н а. А ты что делал?

С е в е р. Гулял по лесу. Осенний лес ночью производит очень странное впечатление. Эта смесь буков, елей, пихт. Буки даже ночью желтые. Медные деревья. Я думал об отце, о деде. Что для них значил этот лес? И могилы в лесу. Для всех минувших поколений этот лес был убежищем, домом. Он заботился о всех них. А для меня — это лишь источник эстетических переживаний. А вы не считаете, что все эстетические переживания бесконечно мизерны перед лицом настоящей жизни?

Р е н а. А что ты называешь настоящей жизнью?

С е в е р. Вы жили когда-то настоящей жизнью. Когда шли пешком из Кельц, именно через эти леса. Это и была, вероятно, настоящая жизнь. А вы боялись?

Р е н а. Страх был тогда какой-то иной категорией жизни. Он был будничным. Не знаю, можно ли было это назвать страхом.

С е в е р. Вы были влюблены в отца?

Р е н а. Может, лучше не говорить сегодня об этом?

С е в е р. Инё был частицей этой любви.

Р е н а. Я слышала здесь когда-то, что на отца донесла немцам Балладина.

С е в е р. Я об этом не слышал. Но вполне возможно. Единственный мотив действий Балладины — желание обладать этим домом. Она хочет его иметь. И, собственно говоря, уже имеет.

Р е н а. Как это?

С е в е р. Я составил фиктивную купчую. Я не могу ей его завещать… После моей смерти окажется, что дом — уже ее собственность.

Р е н а. А Виктор?

С е в е р. У него столько домов.

Р е н а. Мне совершенно непонятно твое отношение к нему.

С е в е р. Почему? Все ясно. (Пауза.) А как вы провели этот час раздумий?

Р е н а. Как обычно. Это для меня самый важный час в году. Я думаю обо всем. Передо мной проходит вся моя жизнь, и я предъявляю счет своей совести.

С е в е р. А черты Инё не изменились за этот год? Остались такими же, как на портрете?

Р е н а. Знаешь, каждый раз он видится мне иным. Так, как будто бы он меняется. Меняюсь-то, конечно, я. Но каждый раз, как я открываю этот портрет, он является для меня неожиданностью. Целый год я представляю себе его совершенно другим. Гораздо красивей. То, о чем так неотступно думаешь в течение целого года, всегда грозит какой-либо неожиданностью. Видно, со мной творится что-то неладное, потому что сегодня портрет показался каким-то страшным. Обычно бывал таким нежным.

С е в е р. Я никогда не смотрю на этот портрет.

Р е н а. Ты же знаешь, какая у меня жизнь. Вся в воспоминаниях. Роли я получаю без особых трудностей, но приходят они ко мне и уходят, как-то не оставляя глубокого следа. Естественно, у меня еще бывают минуты горения, но случается это так редко. Виктор восхищался моей последней ролью — но меня она не удовлетворила. У меня другие мысли. И знаешь, временами я сомневаюсь вообще в ценности актерского искусства. Такое подражание жизни ведь никогда не может быть настоящей жизнью. Это только перемена масок. Все, чем была моя индивидуальность, осталось здесь. В этом доме — точнее, в этом лесу.

С е в е р. Как вы узнали, что отец погиб?

Р е н а. Я узнала об этом только после войны. И то вначале я еще надеялась, как это всегда бывает, что он жив, что существует.

С е в е р. Балладина, кажется, знает, где его могила. Без креста. Такой обыкновенный холмик. Я никогда там не был. Это довольно далеко. Я не выбрался. Да и зачем?

Р е н а. Действительно, зачем?

С е в е р. Пусть себе там лежит на далеком кладбище. Там, куда ездит только Балладина. Я не знал моего отца. Меня с ним ничего не связывает. Он оставил мне только этот дом — и разные другие страшные призраки. Зачем мне туда ходить? Я и на могилу Инё никогда не хожу, хотя это недалеко.

Р е н а. Я привезла цветы. Они должны быть где-то в бричке. Я забыла о них. Мало-помалу мы забываем о наших умерших. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов». А мы живые.

С е в е р. Мы живые? Что вы говорите? Я не причисляю себя к живым, к существующим — я существую только в вечности моего отчаяния. А мое отчаяние касается всего, что я сделал, и всего, чего не сделал. Это значит больше: ничего не сделал, не стал никем, и из этого проистекает мое отчаяние. И вообще что значит человек сам по себе? Мы ничего не значим, мы вьемся как снежинки на ветру, как хлопья