Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

с тенью Кароля, большое искусство которого тоже заколдовано в этом портрете. Все это были эстетические переживания вне жизни и времени. Таким вещам в наше время не было места.

В и к т о р. О, как же ты ошибаешься. А разве этот страх жизни не существует в любом месте и в любое время!

Р е н а. Мы далеко зайдем в таких рассуждениях. Они не очень соответствуют данному моменту. (Берет подсвечник с горящими свечами.)

В и к т о р. Что ты хочешь сделать?

Р е н а. Уничтожить этот мир. По меньшей мере хотя бы уничтожить этот дом. (Идет с подсвечником к шторе.)

В и к т о р. Рена, что ты делаешь!

Р е н а. Сжигаю следы преступления. (Прикладывает свечу к шторе.)

Штора загорается. Виктор срывает ее. Рена бросает подсвечник на пол.

За окнами ранний, осенний совершенно синий рассвет. На тахте лежит Север, уже в погребальной позе. У изголовья две горящие свечи. Перед кроватью стоит  Б а л л а д и н а.

Б а л л а д и н а (делает шаг вперед). Вы страшные, вы новые, вы добились своего.

Р е н а. Это ты добилась своего.

Б а л л а д и н а. Победила ваша ложь.

Р е н а. Лгала ты.

Б а л л а д и н а. Потому, что все вы верили лжи.

Р е н а. А ты была слугой дьявола.

Б а л л а д и н а. Я не выдавала лесничего немцам.

Р е н а. У тебя нет доказательств.

Б а л л а д и н а. Я любила его.

Р е н а. Больше, чем я?

Б а л л а д и н а. Нет меры для любви.

Р е н а. Ты погубила Севера.

Б а л л а д и н а. Это вы его погубили.

Р е н а. Каким образом?

Б а л л а д и н а. Ты прислала сюда того сопляка.

Р е н а. Я не знала, что так кончится.

Б а л л а д и н а. Перед лицом справедливости никто не может оправдаться незнанием.

Р е н а. Кто тебя этому научил?

Б а л л а д и н а. Он.

Р е н а. Это ты подговорила его на убийство.

Б а л л а д и н а. Я охраняла его.

Р е н а. И ничего не помогло.

Б а л л а д и н а. Если бы не ваш приезд — он жил бы еще.

Р е н а. Разве мог бы он жить с такими мыслями?

Б а л л а д и н а. Вы же не знаете, какие у него были мысли.

Р е н а. Ты также не можешь этого понять.

Б а л л а д и н а. Я не понимала его мыслей. Я не знаю, зачем он отравил этого сопляка. Но я видела его муку. Я любила и ненавидела его так же, как и его отца. Может быть, это моя ненависть сгубила их обоих. Но моя любовь хотела их спасти. Он боялся меня. Я видела это в каждом его взгляде, в каждом его движении. Он боялся меня, и я имела над ним власть, какой не имел над ним никто. А что, мне это мешало? Я эксплуатировала его, потому что мне так нравилось. Я пугала его, потому что мне так нравилось. Он боялся каждой моей поездки в город, боялся, что придется ответить за то, что сделал. Каждый должен отвечать. И вам придется отвечать за то, что вы сделали. И Виктор и пани знали, что у него под рукой этот страшный яд, что он каждую минуту может им воспользоваться. Вы знали и ждали только этого, потому что вам удобнее без него. Пани Рена хотела поджечь дом. Я слышала все. Она хотела стереть следы преступления. Какого преступления, его или своего? А знаете ли вы, какие тут бывали дни, когда мы сидели вдвоем и он думал только о том, что сделал, и сделал неизвестно зачем? И никогда ничего не говорил, не вспоминал, не ходил на его могилу, не положил там никогда даже ни одного полевого цветка. Ночью не спал, днем пил. Посылал меня за водкой то в город, то еще куда. Я видела страх в его глазах, когда он посылал меня. Это была не жизнь, это была мука, какой я вам не пожелаю. Терзания совести не минуют и вас. Я одна с ним тут была все годы, с ним, и с той могилой, в которую мы так торопливо похоронили Инё. Торопливо, чтобы никто не догадался, никто не сообразил. Впрочем, это было и невозможно. Никто, кроме вас, не знал, что у Севера есть яд.

Рена, по мере того как говорит Балладина, пятится от нее и садится в кресло по левую сторону сцены. Виктор стоит напротив, на правой стороне сцены.

О мой Северек, убили тебя, убили злые люди! (Рыдая, падает на тахту рядом с Севером.)

В и к т о р. Не бойся, Рена. Это не имеет ни малейшего значения, то, что болтает эта баба. У нас чистая совесть, мы не хотели смерти Севера. Мы знали, что он не может жить так, как жил, что рано или поздно это должно было кончиться, что он должен превратиться в прах, который вместе с Землей будет кружиться вокруг Солнца, так же как прах его героев на Луне вращается вокруг Земли. И что от этого праха не останется никаких следов. Он не создал ничего, не свершил ничего, только два раза воспользовался ядом. Разве это такая уж необыкновенная жизнь? И напрасно ты хотела сжечь этот дом, уничтожить следы его существования. Это само исчезнет, растворится, этого не будет, а твой поступок был бы новым преступлением, новым пожаром, добавленным к стольким ненужным пожарам. Возможно, Балладина любила моего отца, возможно, она не выдала его немцам, но для нас слово любить не имеет большого значения. Любовь миновала, как минует пожар, война, буря. И мне также кажется, что то, что вело меня через всю жизнь, то, что я называл любовью к тебе, — это только какая-то мрачная иллюзия. Даже, может быть, это я выдумал сам, чтобы не связывать себя, чтобы всегда быть свободным и в мыслях моих и в действиях. Уйдем, уйдем отсюда и забудем об этой последней романтической ночи в нашей жизни. Мертвых мы не воскресим. Позволим мертвым погребать своих мертвецов. Мы вернемся к нашей нормальной жизни, где такие события, как события сегодняшней ночи, у людей не случаются. Все это было сказкой, сном, неповторимым испытанием. Он сделал этот один маленький шаг. Он не мог вынести вида стареющего юноши. То есть он попросту не мог вынести вида жизни. А нас оставил, чтобы мы смотрели на происходящее и стояли на посту, на глупом, бессмысленном, не имеющем никакого значения. Чтобы смотрели на муравейник и на часы. Смотрели на муравьев, внешне беспорядочно толкущихся в своем муравейнике, и на часы, как передвигаются их стрелки, как неумолимо они передвигаются и днем и ночью. О, это очень легко — поставить себя судьей мира и его поворотов, очень легко прибегнуть к смертоносным пилюлям, очень легко устраниться от всякой ответственности и за себя и за других и лежать вот так, со сложенными руками. А мы такие, как есть. Не будем идеальными, не будем никого восхищать,