Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

К а л и н а с. Коротко острижена. Очень коротко. Прямо до корней. Только начали отрастать…

И г н а ц. Что, лысая? (Хочет засмеяться, но в последний момент сдерживается. Нерешительно смотрит на Яжомбека.)

К а л и н а с. Только начали отрастать…

Молчание. Игнац и Яжомбек чувствуют, что здесь что-то не так, что что-то ускользает от них.

У меня есть фотография. (Лезет в карман, который оттянут так, будто в нем лежит камень. Очень медленно вынимает из кармана руку.)

Игнац и Яжомбек видят в ней фотографию, круглую, слегка выпуклую, застекленную. Это — фотография, сколотая с надгробного памятника прямо с куском мрамора…

Может, знаете, где живет теперь?

Игнац и Яжомбек застывают, не могут выдавить из себя ни слова. В открытое окно долетают обрывки мелодии.

И г н а ц (шепчет онемевшими губами). А эти из уезда что-то плоховато играют. Слабенько…

Калинас все еще держит в протянутой к ним руке фотографию с куском мрамора.

И г н а ц. Как-то не очень играют…

П о ж а р к а.

Г а б р ы с ь  засучивает рукав рубахи. На обнаженную руку льет немного водки. К у д р я в ы й  моет водкой лезвие ножа.

К у д р я в ы й. Сам пырнешь?

Г а б р ы с ь. Сам!

К у д р я в ы й. Ну, так давай, Габрысь, пырни! Тут надо много крови, много краски…

Габрысь прижимает лезвие ножа к руке…

У ч а с т о к.

Я ж о м б е к  берет у  К а л и н а с а  фотографию. Внимательно рассматривает лицо молодой девушки с пышными волосами, падающими на плечи. Улыбающееся лицо нежно очерчено и еще почти детское.

Я ж о м б е к. Нет, такая здесь не живет. (Вкладывает фотографию в руку Калинаса. Мягко подталкивает его к выходу.)

Лицо Калинаса по-прежнему сохраняет застывшее выражение. Когда он выходит, Игнац стремительно поворачивается к окну.

И г н а ц. Надо было задержать!

Я ж о м б е к (взрывается, раскалывая напряжение последних секунд. Мечется по всему помещению). Что, задержать? Что?! Воздух хочешь задержать? Хватай, задерживай! (Делает движение, как будто хватает кого-то невидимого. Стремительно распахивает обитую жестью дверь и вталкивает в комнату что-то невидимое, воздух… Захлопывает дверь.) Вот, я задержал! На сутки! Или на двое? До выяснения? Пошлем в уезд, пусть там выяснят… В воеводство? Может, там сумеют выяснить… Может, у них там уже есть несколько таких! Может, с ними там уже поработали! Новое преступление? Надо придумать статью! А как же? И прижучить таких сукиных сынов! Тут появляются, там появляются!.. На дорогах их полно, в деревнях, в городах, на кладбищах!.. (Вдруг застывает. Замечает, что он в фуражке и что ремешок ее затянут под подбородком. Срывает ее и бросает на стол. Замечает мужика, по-прежнему стоящего у двери.) Ну, что еще? Расписку получил? Получил!

М у ж и к (чешет затылок). Значит, это навсегда будет? Значит…

Я ж о м б е к (снова взрывается). Ну вот, возьми и объясни ему, что землю не дают на время! В зависимости от того, получил ли Кормилец и подобные ему сволочи по заднице или нет. В зависимости от того, придут они к нему и зарежут и его младшего, и среднего, и девчонку, а самого его распнут на двери — или нет! Возьми и растолкуй ему! Объясни ему!..

М у ж и к (комкает расписку. Подходит к столу, сгребает свои документы и сплевывает под ноги Яжомбеку). Что ты видел!.. Что ты видел! Дерьмо одно видал! (Направляется к двери, останавливается.) Старшего я уже похоронил. Костюм, что шили в том же году к его свадьбе, не могли на нем застегнуть. Так распух. От побоев. (Выходит.)

Не успели они обменяться взглядами, как дверь с грохотом распахивается и на пороге появляется  Г а б р ы с ь. Шатается, хватается за дверь, чтобы не упасть. Лоб и все лицо измазаны кровью.

Г а б р ы с ь. Ой, мамочка родненькая!..

Я ж о м б е к. Дерутся?!

Г а б р ы с ь. Ой, Езус пресвятой!

Я ж о м б е к. Вот канальи! Даже вечера не дождутся! Уже начали колошматить… Где Баська?

И г н а ц. Как вышла с объявлениями, так до сих пор…

Я ж о м б е к. Ты жди меня здесь! (Хватает со стойки карабин, бросается к выходу.)

Габрысь отрывается от двери, валится на лавку.

И г н а ц. А здорово тебя, брат, обработали! Откуда ты?

Г а б р ы с ь. Из-под Кунцева.

И г н а ц (смеется). Ты, верно, видел, как Кормильца раскассировали?..

Г а б р ы с ь. И национализировали, а? (Смеется вслед за Игнацем.)

Я ж о м б е к  уже вышел. Габрысь смеется громко, почти валится от хохота на лавку. Смех его ненатурален, истеричен. Игнац внимательно смотрит на него.

И г н а ц. Для побитого что-то очень ты веселый!

Г а б р ы с ь. А тебе не нравится?

И г н а ц. Очень уж веселый! Лучше лоб оботри!

Г а б р ы с ь. Оботру. (Лезет в карман. Не спеша достает револьвер.)

Трещит телефон. Игнац бросается к пирамиде за своим карабином.

Возьми трубку!

Игнац замирает.

Возьми трубку! И говори спокойно, нормально! Как будто бы ничего и нет! Меня тут нет, понимаешь? (Подходит к Игнацу.)

Габрысь мал ростом, головой едва достает до плеча Игнаца. Подталкивает его револьвером к телефону.

И г н а ц (снимает трубку). Игнац Сайонг у теле… Что? Да… Его нет, вышел… Объявления? Да, дали! Квартира уже есть!.. Есть, договорились… Не вернулся? Что? Плохо слышу! Плохо слышу! Может задержаться?.. (Весь напрягается и кричит в трубку.) Скажите, чтобы не…

Габрысь ударяет его сзади по голове револьвером. Игнац валится под стол, роняет трубку. Габрысь поднимает ее.

Г а б р ы с ь. Плохо слышно… Сайонг? Нет, не Сайонг! Говорит рядовой Клима!.. А нет, здесь! Только сейчас выбежал, потому что дерутся… А на рынке! Да-да, напились!.. Сайонг нужен? Ладно… Как вернется, пусть позвонит?.. Привет! Скажу, скажу, чтобы позвонил… (Кладет трубку.)

С пола медленно поднимается Игнац.

Я мог бы тебя прирезать… Прирезать, ты, московский холуй! Как свинью заколоть! Без шума, без малейшего звука!

И г н а ц (обеими руками держится за голову). Часто… Сюда часто звонят…

Г а б р ы с ь. Хорошо!

И г н а ц. Догадаются…

Г а б р ы с ь. Ты будешь подходить к телефону. Один раз ты… а другой раз я… (Сжимает револьвер так, что белеют суставы пальцев.)

В окно доносится тупая и однообразная музыка.

П о ж а р к а.

Здесь теперь сумрачно, но более многолюдно, и чувствуется некоторый порядок. Л ю д и  продолжают петь, тупо шевеля онемевшими губами. Те, что стоят на эстраде, по-прежнему связаны до пояса веревками. Свободны только руки, неумело играющие на инструментах. Они играют без перерыва, на их лицах лежит печать усталости и отупения. Начинают новую мелодию. Им подсказывает ее  С у б ъ е к т.

С у б ъ е к т (приплясывает со стопкой водки в руке).

Куявяк, куявячек, мы танцуем не спеша.

Ты меня, уверен, бросишь,

Если я уйду в леса!..

Остальные стоят неподвижно, сбившись в три группы у стен пожарки. Этот порядок — идея Лютика. Он осуществил ее с помощью пожарного шланга. Три группы людей