Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

class="p1">Эсхатологизм Волохонского представляется более глубоким, чем романтический мотив смерти как ухода в запредельное. Ср.: «Не часто ль солнце образ свой / Купает в лоне вод? / Не свежей ли горит красой / Его из них исход? / Не с ними ли свод неба слит / Прохладно-голубой? / Не в лоно ль их тебя манит / И лик твой молодой?» (В. Жуковский. «Рыбак»); «Над тесным кругом серых вод / Там стынет воздух-воск / И светоч светел не плывет / Через свинцовый плес // Даже не плес – там нет волны / И хлябь как бы застыв / Поникнув кажется иным / Блеснув бежать забыв» (А. Волохонский. «Последняя видимость»).

449

К этому числу можно было бы отнести местоимения, заменяющие данную лексему, ряд перифраз; из повторяющихся это единственное имя, однозначно называющее предмет, тогда как «небо», «вода», «лед», «воздух», «мгла», даже «дом», не говоря уже об упомянутых «твердь» и «хлябь», и т. п. – названия состояний, физических и, может быть, алхимических.

450

Цит. по: Баевский В. С. История русской поэзии: 1730–1980. Компендиум. М.: Новая школа, 1996. С. 63.

451

Антология новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны: В 5 т. Т. 2A. Ньютонвилль: Oriental Research Partners, 1983. С. 229.

452

Цитаты из стихотворных произведений Волохонского в статье будут приводиться по изд.: Волохонский А. Г. Собрание произведений: В 3 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012. Т. I, с указанием страницы в тексте, прочих – с указанием тома и страницы. Совместные сочинения А. Волохонского и А. Хвостенко цит. по изд.: А. Х. В. Всеобщее собрание произведений. М.: Новое литературное обозрение, 2016, с указанием страницы в тексте.

453

Хотя иногда поэт может намекать на источники своих текстов: так, в поэме «Ручной лев» строки «Личиною коломенского метра / И валенок отстукает строку» (С. 196) указывают на претекст как всей поэмы, так и картины военного парада, которому они предшествуют («Домик в Коломне», III–V); или в «Фоме» строка «От рейнской дельты мастер-кружевница» (С. 139) может отсылать к «Молодой кружевнице» уроженца Лейдена Габриэля Метсю.

454

О скульптурной мифологии Пушкина см., прежде всего, основополагающую статью Р. О. Якобсона (The Statue in Puškin’s Poetic Mythology // Jakobson R. Selected Writings. Vol. V. On Verse, Its Masters and Explorers. The Hague; Paris; New York: Mouton Publishers, 1979. P. 237–280), а также работы, в той или иной степени продолжающие высказанные в ней соображения: Сендерович С. Я. Алетейя. Элегия Пушкина «Воспоминание» и проблемы его поэтики. Wiener Slawistischer Almanach. 1982. Sonderband 8. С. 214–216, 237–243; Шульц Р. Г. Пушкин и Книдский миф. München: Wilhelm Fink, 1985. S. 54–131; Заславский О. Б. Роль логики иррефлексивности в поэтике Пушкина. Генеративно-кастрационный комплекс и скульптурный миф // Russian Literature. 2000. Vol. XLVI. № 3. P. 344–364; Грибанов А. Заметки к статье Якобсона «Статуя в поэтической мифологии Пушкина» // И время и место: Историко-филологический сборник к шестидесятилетию Александра Львовича Осповата. М.: Новое издательство, 2008. С. 176–185.

455

Его странное обозначение бантичек можно истолковать, обратившись к «Воспоминаниям о давно позабытом»: «Я разгуливал по улицам в черном свитере и кружевном воротнике, а иногда весь в белом и с большим белым бантом» (II, С. 386).

456

Ивановъ Н. П. Хивинская экспедиція 1839–1840 гг. Очерки и воспоминанія очевидца. Практическіе совѣты отъѣзжающимъ въ степи. СПб., 1873. С. 22.

457

Соблазнительно было бы увидеть здесь намек на «Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного» Даниила Хармса, хотя у нас нет уверенности, что в начале 1960‑х годов этот текст уже был известен поэту.

458

Заметим, что в паре с предшествующим примером данное словосочетание приобретает недвусмысленно скатологический характер.

459

Великорусскія народныя пѣсни / Изданы проф. А. И. Соболевскимъ. Т. VII. СПб., 1902. С. 4, 9, 19, 21.

460

Хотя сравнение сапог Фомы с ведрами в шестой главе поэмы («Пошел Фома ступень ступенью / И с каждым шагом разбухал / Одной ногой в бадье сомнений / Другой в ведерочке греха», С. 132) восходит к пушкинскому тексту, в котором, как и в «Фоме», показан спор мужчины и женщины, песенке Франца («<Сцены из рыцарских времен>»): «Воротился ночью мельник… / Жонка! Что за сапоги? / Ах ты, пьяница, бездельник! / Где ты видишь сапоги? / Иль мутит тебя лукавый? / Это ведра. – Ведра? право?» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л.: Изд‑во АН СССР, 1937–1959. Т. VII. С. 239).

461

Топоров В. Н. Об одном способе сохранения традиции во времени: имя собственное в мифопоэтическом аспекте // Проблемы славянской этнографии (к 100-летию со дня рождения члена-корреспондента АН СССР Д. К. Зеленина). Л.: Наука, 1979. С. 142, 143.

462

Хотя в стихотворении «О назначении поэта» в роли Фомы и выступает статуя-Ерема, соотнесение сакрального и профанного планов осуществляется при посредстве медицейской фигуры поэта: не исключено, что эта формула намекает еще и на «Уверение Фомы» Верроккьо, известнейшую скульптуру медицейской эпохи.

463

В пьесе можно найти прямые отсылки к тексту «Фомы»; так, гомункул Глеб, обращаясь к ручной обезьянке Монике, цитирует строку из «Турнира», входящего в последнюю главу поэмы («Нас в целом мире только двое», С. 148), а его же диалог с Эдуардом («Эд: Кто там поет? Глеб: Там поет бегемот, синоним – гиппопотам, речная лошадь, греч. Эд: что греч? Глеб: Греч значит речь в переводе с греч. науч. сокращен», С. 210) пародийно соотносится со словами Архангела, обращенными к Альберту: «Суждений правильный колпак / Вас отделяет от / Того что веры лучший злак / Растущий среди вод / Будь то латыни или гре- / ческого языка / Вся человеческая речь – / Иссохшая река» (С. 118).

464

Имя аппарата, Эда, отсылает к одноименной поэме Боратынского и предполагает ироническую трактовку взаимоотношений человека и мыслящего автомата в категориях романтического любовного сюжета; в тексте пьесы обнаруживается ряд пародийных перекличек с поэмой: