Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

Он смог вывести идеологический жанр из тисков правительственной идеологии, чем привлек такого несоветского режиссера, как Анатолий Эфрос (тот поставил три пьесы Дворецкого, а хотел поставить четыре). Этот разноплановый драматург начинает работать в конце 1950-х и пишет пьесы вплоть до перестройки; в 1970-х основывает собственную драматургическую школу в Ленинграде; хранит в своем творческом портфеле пьесу «Колыма» (1962) — жестокую драму-воспоминание о слиянии репрессированной технической интеллигенции и криминала, в которой нашлось место даже такой непопулярной в советской реальности теме, как лагерное мужеложство. Пьесу (ее второе название — «Среди бела дня») уже начали ставить Вивьен и Охлопков, но пришло запрещение; она была опубликована только в 1990-х.

Если Гельмана по большей части интересует движение «снизу», фигуры рабочего и мелкого служащего, то Дворецкий говорит о крупных, цельных «посторонних» личностях, способных переломить, взорвать привычно серый, ритуализованный строй производства. Начальник цеха Чешков и судья Ковалева из пьес «Человек со стороны» (1971) и «Ковалева из провинции» (1973) — это новые типажи: принципиальные, прагматичные, деловые, хваткие, лишенные традиционных черт русского героя: без ленцы и кампанейщины, попустительства и милосердия. Без преувеличении, в фигуре Чешкова Игнатий Дворецкий уже в начале 1970-х предсказал поколение 1990-х, людей гайдаровского типа: готовых к шоковой терапии, наступающей на сегодня, но думающей о завтра. Одно из важных свойств героев Дворецкого — моральная небезупречность, вплоть до «половой распущенности» (в терминах узкой советской морали, разумеется). Дворецкий показывает сложно устроенных, неуживчивых — как в коллективе, так и в своей семье — людей. Чешков — это человек, который, как сказал бы Чехов, «с женой замучался». С Ковалевой и того хуже — есть намек, что судья живет с тестем. Подобная ситуация и в сценарии шестисерийного фильма Ростислава Горяева «Солнечный ветер» (1982): героиня Надя Петровская (Анна Каменкова) мучается не только проблемами экспериментальной науки, но и собственной судьбой, переходя от мужчины к мужчине, каждый из которых становится и патроном в ее научных изысканиях, и новой ступенью в самопознании. Дворецкий утверждает, что подвижники — это люди, которые не могут не делать больших ошибок; вернее, ошибки незаурядных личностей более заметны. С больших людей больше спросится, но им и следует прощать больше. Жизнь революционеров-аутсайдеров несовместима с привычным, бытовым укладом. Их резкость и требовательность кажется хамством, их неуживчивость — распутством, их работоспособность — корыстью. Их моральные требования завышены настолько, что кажутся аморальными. Людей со стороны нужно судить по их законам: высшая каста. Дворецкий называет свою пьесу «современной хроникой», и если иметь в виду шекспировские ассоциации, то, разумеется, речь идет о Чешкове как исторической фигуре — перевернувшей устоявшиеся нормативы, в том числе — и это важно — моральные.

Название пьесы о феномене Чешкова — симптоматично, и феномен «чешковщины» обсуждался в 1970-х не меньше, чем феномен «зиловщины». Это свидетельство усталости системы, которой требуется уже не «свой», не «наш». Система выхолощена, ее нужно не оптимизировать, а подчинять посторонним правилам, правилам человека со стороны, варяга. Вот характерный диалог о предыдущем начальнике цеха:

Щеголева. Его любили за доброту.

Чешков (быстро). Не понимаю.

Щеголева. За человечность.

Чешков (быстро). Не понимаю.

С точки зрения повседневной морали психотип Чешкова — хам-авантюрист («я думаю, он бандит» — говорят о нем коллеги), не учитывающий человеческий фактор. Сегодня бы мы сказали, что это человек западного мышления: он, как пушкинский Германн, всё твердит о дисциплине, расчете, четкости. Для него душевная черствость не является пороком; порочно — отнимать драгоценное время у деловых, спешащих людей; производство — не место для эмоциональных аргументов. Уже в 1971 году он отрицает эту дешевую риторику: «вам придется научиться уважать прошлое завода», «слишком много крови пролито на нережской земле и горя много пережито». Унылый морализм и неаргументированная жалость к людям неэкономичны. Ведь именно попустительство и снисходительность приводят к неэффективности цеха и высокой себестоимости литья. «Ты, Леша, все больше становишься дельцом», — говорит Чешкову один из персонажей, однако для него это наивысшая похвала: делец — значит, экономит государственную копейку. Революция Чешкова — в изменении сути предприятия, философии хозяйствования. Сталинская доктрина индустриализации предполагала бескрайнее человеческое усилие (тип Павки Корчагина и Василия Губанова из «Коммуниста») и роботизацию человека во имя спасения отечества; завод работал как один человек во имя патриотических устремлений. В брежневскую эпоху Чешков превращал этот эмоциональный посыл в чисто интеллигибельную задачу: организацию рентабельного предпринимательства. Производство созрело, повзрослело, и речь должна идти не о штурмовщине и патриотическом раже, а о чистой, едва ли не капиталистической экономике, о прибыли и убытках. В одной из сцен Чешков защищает своих рабочих от ненужных переработок, от «стахановщины»: это утомляет и истребляет человеческий организм. Современное производство построено не на энтузиазме рабочего класса, а на интеллекте и расчетах инженеров, умеющих распределить человеческие ресурсы и мощности. По сути, вся эта производственная пьеса проводит одну и ту же мысль: плановая экономика нерентабельна, желание успеть в срок, штурмовщина чреваты будущими расходами; за сегодняшние победы потом придется жестоко расплачиваться. И Чешков, как и другие хозяйственники в других пьесах Дворецкого, разоблачает бесхозяйственность и халатность «коммунистического» стиля производства. В пьесе «Проводы» (1975) один из героев рассказывает характерную историю: начальник склада на севере принял десять тысяч унитазов и оставил их под открытым небом; пошел дождь, затем ударили морозы — и всю эту керамическую гвардию разорвало.

Чешков — одна из реинкарнаций гончаровского Штольца: для него труд и дисциплина превыше всего — на Западе его бы назвали человеком протестантской этики. И вот тут парадокс. Дисциплину можно сообщить только самому себе, сформировать самого себя как трудоголика. Призыв к трудовой этике в народных масштабах приводит только к критикуемой Чешковым штурмовщине, формальностям, отпискам, сознательной лжи. Дисциплина в России, увы, возможна только при диктатуре. Иначе не прививается. Или же наоборот: отсутствие дисциплины есть следствие бесконечной диктатуры. Игнатий Дворецкий пишет пьесу не о чаемой, ощутимой в будущем победе чешковых, он пишет пьесу-сомнение: можно ли вообще привить русскому характеру трудовую этику без радикализма диктатуры. Или же наоборот: отсутствие дисциплины есть следствие бесконечной диктатуры. Чешков был и остается одиночкой. Он может поднажать, но вряд ли у него будут последователи и сознательные соратники. И для Дворецкого это опять же повод для социального пессимизма.

Чешков невозможно молод для этой работы — и в Тихвине был самым молодым начальником цеха, и тут, в Нереже; это свидетельство того, что старики уже не годятся в руководители и нужно приводить варяга в обход иерархии и конъюнктуры. Говорит он мало, коротко, рублеными афоризмами,