Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

прекрасного предпринимателя, с другой стороны, не ограничивают его нормативами, так как государству нужна прибыль. Работайте побольше, раз денежку умеете зарабатывать, а отдыхайте как все. В ситуации тотального дефицита, строгого планирования, философии распределения богатый предприниматель как кость в горле — плановая экономика отлажена только для того, чтобы помогать отстающим. Она взрывается, когда появляются люди, работающие вне государственной инициативы, вне коллективизации. Закон мешает развитию частной инициативы, таланту.

К морально небезупречным героям Дворецкого можно причислить и директора завода Друянова из пьесы «День-деньской» Андрея Вейцлера и Александра Мишарина (1974). В спектакле Евгения Симонова (Театр им. Вахтангова) эту роль играл Михаил Ульянов — в амплуа комика, которого пьеса не предполагала. Игорь Друянов — старый, прожженный, битый волк, прошедший огонь и воду, имеющий «три ордена Ленина и двадцать выговоров». Солдафон, хамелеон, юродивый, эгоист-самодур с язвительным гнусавым голоском и лживыми интонациями. Он держит всех в постоянном напряжении, но рабочие его поддерживают: завод, производящий котлы для ГРЭС, стабилен и успешен. Молодой карьерист Семеняка пытается подкопаться под самодура, но ничего существенного не находит, кроме того, что Друянов обустроил в своем кабинете персональный душ и не желает ходить в общий, для рабочих. (С точки зрения советской морали это было невыносимо.) В ответ на попытку подкопа Друянов атакует верховную власть: он заявляет, что не может сдать неготовый котел нового типа, иначе он подставит по удар строителей ГРЭС. А штурмовщина в плановой экономике недопустима — не до конца разработанный котел не может стать для других хозяйственников поводом к авралу. На Друянове, который некогда сам пережил штурмовщину и сумел вывести завод из пике, цепь зла должна оборваться: «котел Березовского» будет сдан только полностью готовым.

Одним словом, пьесы «производственников» показывали, что уникальному талантливому руководителю можно простить все. Лишь бы завод работал. Талантливые руководители — это племя раритетное, не подчиняющееся общим установкам.

III

Производственная пьеса имела очень большое влияние на культуру. При известной широте взгляда можно самые разные произведения (скажем, кинофильм «Прошу слова» Глеба Панфилова или народное кино «Гараж» Эльдара Рязанова) воспринимать как следствие популярности производственной пьесы, ее формальное наследие, развитие формы. Производственную драму можно увидеть и в фильме «Семнадцать мгновений весны» Татьяны Лиозновой: если снять обстоятельства времени и пространства, перед нами конфликт между высокопоставленными работниками двух конкурирующих фирм — конфликт, который вскрывает умный, осведомленный, думающий герой, ведущий двойную игру и манипулирующий своими и чужими боссами.

Было бы любопытно взглянуть на комедию Александра Володина «Назначение» (1963) как на тонкую пародию на производственную пьесу, если бы в начале 1960-х она существовала. Там, где у Гельмана спарринг, притирка производственных сил, у Володина — бурная эмоциональность, человеческая слабость, безвольность, усталость и изможденность человеческой души. Идеальную организацию, отлаженную деятельность конторы изнутри уничтожает герой с мучающимся, болезненным сознанием, гамлетизированный протагонист, не способный встроиться в шаблон. Система не терпит расшатывания, сообщения ей таких человеческих особенностей, как сомнения, неуверенность, пассивность. Живой человек разрушает любую систему, идею производственного механизма — таким был вывод самого гуманистического драматурга эпохи. Хороший человек во власти не выживает.

Еще один любопытный вираж производственной темы предлагает крупный советский прозаик Александр Бек в романе «Новое назначение» (1965), опубликованном только в перестройку. Это сага о медленном умирании отлученного от дел сталинского министра. От ломаной геометрии фабричной жизни (черная металлургия) автор переходит к поломке тела, и описания причуд производства сменяются описаниями человеческого организма и его фатальных изменений, связанных с болезнью (бывший министр Онисимов тщательно изучает свою раковую опухоль, как прежде — процессы в металлургии). Внимание писателя, творившего эпос из эпохи индустриализации, смещается в сторону конкретного человека-машины, внезапно заболевающего от безделья, невостребованности, несправедливости. О роботизации партийного работника Бек говорит много; он ценит это в своем Онисимове — человеке, преданном работе, аскете, почти не имеющем контакта с женой и сыном. Крушение могучей телесности министра металлургии символизирует крушение сталинской модели управления, сдачу позиций в области тяжелой промышленности.

Одна из излюбленных тем советской литературы — партийный человек и здоровье. Здоровье, отданное без остатка общественно-полезной идее. Апогея она достигает в известной речи летчика Валерия Чкалова, который произнес 17 марта 1938 года в Кремле следующее:

Никто из присутствующих здесь не захочет пережить Сталина. Никто от нас Сталина не отнимет, никому не позволим Сталина от нас отнять. Мы можем сказать смело: надо легкие отдать — отдадим легкие Сталину, сердце отдать — отдадим сердце Сталину, ногу отдать — ногу отдадим Сталину.

Тенденция прослеживается от романа «Как закалялась сталь» Николая Островского (и, безусловно, продолжает житийную традицию религиозной литературы, сакрализацию телесности святого) через пьесу Самуила Алешина «Всё остается людям» с гибнущим на рабочем посту ученым (1959) — к лениниане Михаила Шатрова, где Ленин оказывается не могучим исполином, памятником самому себя, а всякий раз словно умирающим королем на троне. В «Большевиках» (1968) интрига раскручивается вокруг раненого Ленина, находящегося между жизнью и смертью, что подчеркивалось в спектакле «Современника» ритуалом развода караула кремлевской ротой словно бы у поста № 1 (театр превращался, таким образом, в «оживший» мавзолей). В «Так победим!» (1982) мы видим еле живущего, капризного, рвущегося к работе Ленина, за которым ухаживает целый штат секретарш, более всего напоминающих жен-мироносиц. В «Брестском мире» (1987) Ленин остервенелый, неистовый, орущий — никем не понимаемый, преданный своим окружением. Он принимает ответственность за позорный Брестский мир, так как политик обязан думать о большинстве в ущерб меньшинству и соглашаться на непопулярные, взрывоопасные решения ради столь необходимого здесь и сейчас, хотя бы на несколько лет мира. Драматург Михаил Шатров, кроме прочего, разработал очень интересную тему: энергия истории извлекается из потраченного сильной личностью здоровья. Топливо исторического процесса — здоровье титанов; растрата их здоровья есть растрата государственного имущества. А сострадание к политической фигуре возникает именно через нездоровье, усталость: уделяя много внимания мучениям вождя, Шатров добивается интимной близости зрителя с почти святой фигурой. Богатые тоже плачут, а великие тоже болеют. Врач Обух в начале пьесы «Синие кони на красной траве» (1979) обращается с болезнями Ильича как с родными; чуть ли не эротически вожделея, он осматривает израненное тело вождя. И тут же артист, играющий Ленина (так и артист, играющий Обуха), в брехтовской манере выходя из образа, говорит об Ильиче в третьем лице, только увеличивая это гипертрофированное, «обожательное» внимание. Такую же роль выполняют описание кабинета и ритуал приготовления к визиту Ильича в «Большевиках» и «Так победим»: сотрудники аппарата готовят пространство к событию, и короля тут играют и атмосфера торжественного ожидания («с минуты на минуту»), и