Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

(Оборачивается). А когда мне ангел про бесов говорил, то даже по имени их назвал. По странному совпадению это были ваши имена. И не снится мне больше с вами водиться.

С ы л ь в е р ь ю ш  и  М а т ы л ь д а со смехом уходят в сад, за ними — Б л а ж е й  и  Л у к а.

Бонифацы и Барнаба сидят, сгорбившись, и чешут руки.

Б а р н а б а (с горечью). Ему не снится! А что снится нам, Бонифацы? Что нам-то снится? Тьфу! Что за жизнь собачья! Бонифацы…

Б о н и ф а ц ы. Не богохульничай, Барнаба, что с тобой? Еще нас отец настоятель…

Б а р н а б а. А ну его! А ну настоятеля! А ну епископа! А ну самого папу Римского!

Б о н и ф а ц ы. Барнаба, брат Барнаба, опомнись… Что ты мелешь? Бес в тебя вселился!

Б а р н а б а. Бес! А пускай бес, пускай сам антихрист! Все лучше, чем настоятель. Бонифацы! Давай удерем. А то у нас и сердце, и желудок сгниют, и душа. Я уж и сам не знаю, кто лучше — настоятель Сымеон или черт Сыльверьюш.

Б о н и ф а ц ы. Барнаба! Шшш! (Затыкает ему рот.) Еще на костер угодим… Испекут нас, как грушу, да и на веки вечные осудят…

Б а р н а б а. А пускай осуждают, пускай пекут! Заразились мы тут адской алчностью и коварством — это хуже, чем костер и осуждение. Вот нам и снятся сундуки с дукатами да перчатки Сыльверьюша. Хотели мы его мерзостью напоить, чтоб он перчатки сбросил, а напились этой мерзости сами.

Бонифацы и Барнаба чешут руки.

Теперь уже не шкуру сбросить хочется, а душу, душу затурканную, измызганную, душу раба, душу червя, душу крота, душу подсвечника на столе настоятельском…

Б о н и ф а ц ы. Опомнись, Барнаба… Не такая у тебя душа…

Б а р н а б а. Такая, такая. Да и у тебя тоже.

Б о н и ф а ц ы. Нет…

Б а р н а б а. Да! Да, Бонифацы, — да. Душа у тебя измызганная, затурканная, душа раба, душа червя, душа крота, душа подсвечника на столе настоятельском. С кем поведешься, от того и наберешься.

Б о н и ф а ц ы. Барнаба, настоятель ведь ученый, умница…

Б а р н а б а. Кому бы ты свое тело и душу ни подчинил, хоть самому ангелу, для тебя он дьяволом обернется!

Б о н и ф а ц ы. Барнаба! Шшш!

Б а р н а б а. Не шипи. Наоборот, кричи. Нельзя всю жизнь трусом прожить. И у трусов бывает свой праздник.

Б о н и ф а ц ы. Ты так думаешь?

Б а р н а б а. Так говорю! Так говорю, Бонифацы, и ты так говори.

Б о н и ф а ц ы. И у трусов бывает свой праздник…

Б а р н а б а. А плюнув хозяину в миску, они в душу ему плюют.

Б о н и ф а ц ы. А плюнув хозяину в миску, они в душу ему плюют.

В полутемную комнату незаметно входит настоятель  С ы м е о н. Останавливается. Слушает.

Б а р н а б а. А чечевичную похлебку вылить ему в сапог. (Смеется.)

Б о н и ф а ц ы. А чечевичную похлебку вылить ему в сапог. (Тоже смеется.)

Б а р н а б а. А вместо «Ave Regina Caelorum» запеть «Vivere! Bibere!»[29]

Б о н и ф а ц ы. «Vivere! Bibere!»

Б а р н а б а. Бонифацы! Ходу!

Б о н и ф а ц ы. Ходу!

Настоятель открывает ставни. Комнату наполняет свет. При виде настоятеля монахи окаменели.

С ы м е о н. Слава Иисусу Христу.

Б о н и ф а ц ы  и  Б а р н а б а (покорно). Аминь.

С ы м е о н. «Ave Regina Caelorum…»

Б о н и ф а ц ы  и  Б а р н а б а. «Ave…»

С ы м е о н. Чего так раскричались?

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы. Псалмы пели.

С ы м е о н (замечает бутыль. Поднимает, нюхает). И при каждом стихе окропляли друг друга святой водой.

Барнаба и Бонифацы молчат.

Дабы дьявол вас не коснулся рукой своею.

Бонифацы и Барнаба чешут руки.

Что? Стигматы на ладонях? Так самозабвенно созерцали господа? Ну, отвечайте!..

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы. Нет, комары…

С ы м е о н. Висельники! Бражники! Уберите комнату! Накройте на стол!

Монахи смиренно принимаются за работу.

Не эту — белую скатерть! Как полагается для такого гостя. Подавайте вино самое лучшее.

Монахи трудятся все живее и смиреннее. Они снова прежние Бонифацы и Барнаба.

Не это! Ведь у нас в гостях Сыльверьюш. Сыль-верь-юш! Сам Сыльверьюш… А теперь на середину стола — распятие. Не это, не это. Серебряное давайте. Как полагается для такого гостя… И ковер под ноги.

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы. Ковер?

С ы м е о н. И ковер!

Барнаба украдкой хватает кувшин с вином, а Бонифацы — круг колбасы. Пробуют тайком унести это из комнаты.

Куда это, братья во Христе? Освященного захотелось? Resurrexit?[30] Ничего, потерпите, ворюги! На хлеб и воду! Три недели покаянных псалмов! Ковер!

Барнаба и Бонифацы покорно раскатывают ковер. Сымеон в один из кувшинов доливает из флакона какой-то жидкости. Это заметил Бонифацы.

Держи глаза при себе.

Бонифацы быстро опускает голову, раскатывает ковер вместе с Барнабой.

А теперь слушайте, и без всяких вопросов. Кто бы ни заснул за этим столом, хватайте его — и в кандалы! Кто бы он ни был! Поняли?

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы. Поняли, преподобный отец.

С ы м е о н. Зовите гостей на утреннюю трапезу!

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы  выбегают из комнаты в сад.

(Молится.) Укрепи шаги мои на путях твоих, дабы не дрогнули стопы мои. Преклони ухо свое и услышь слова мои… (Продолжает молиться вполголоса.)

Входят  С ы л ь в е р ь ю ш, М а т ы л ь д а, Б л а ж е й, Л у к а, Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы.

М а т ы л ь д а. О, какой пир! В чью это честь, дядя?

С ы м е о н. В твою с Сыльверьюшем.

Л у к а (хватает кувшин). Ух ты! Вот надеремся!

С ы м е о н (отнимает у него кувшин). Поставь. Не твой. Садись в конец стола.

Лука садится.

Садитесь все. Вот сюда Матыльда с Сыльверьюшем. А сюда вот — вы, пан войт… Что, руки чешутся?

Б л а ж е й. Комары…

Л у к а. Ух ты! Комары…

С ы м е о н. У меня есть целебная мазь для такого случая. Эй, Барнаба, Бонифацы! Принесите…

Б л а ж е й. Преподобный отец, не надо…

Л у к а. Не надо.

Б а р н а б а. Не надо.

С ы м е о н (помолчал). Не надо так не надо. Пейте и ешьте божьи дары. Чем богаты, тем и рады…

Б л а ж е й (не выдержал). Уже не очень богаты…

С ы м е о н (смотрит на него испепеляющим взором). Вам и во сне не приснится, сколько у меня есть наяву.

Барнаба и Бонифацы протянули руки за кувшином.

Барнаба… Бонифацы… вы же дали обет три дня ничего в уста не брать… Во славу ваших патронов.

Б о н и ф а ц ы  и  Б а р н а б а. Преподобный отец, не давали.

С ы м е о н (отнимает у них кувшины и отставляет). Давали, давали. Хорошо помню. Очень тогда мое сердце возрадовалось. И ваше тоже…

Бонифацы вдруг незаметно переставляет кувшины Сыльверьюша и Сымеона.

Воистину возрадовалось?

Б о н и ф а ц ы. Воистину, преподобный отец. Очень я возрадовался. И еще больше возрадуюсь.

С ы м е о н. Вот видишь. Вот видишь… Стань поодаль, как полагается покорному слуге. (Сыльверьюшу.) Вам, сударь, это распятие не мешает?

С ы л ь в е р ь ю ш. Почему же? Пусть стоит. Красивое.

С ы м е о н. Итак, выпьем до дна за здоровье нашего гостя Сыльверьюша и его возлюбленной Матыльды. До дна!

В с е  х о р о м. До дна! До дна!

С ы м е о н (развалился на стуле).