Подарок для шейха. Жестокая сказка - Анастасия Сова

Я киваю. Даже не смотрю на него. Смотрю только на нее. На Аню.

Щеки горят ненормальным румянцем. Проявившийся на одной из них новый синяк заставляет меня едва не зарычать от ярости.

Я знаю, что мои парни зачистили всех, кого обнаружили в том лагере в пустыне. Но даже смерть кажется мне слишком легким наказанием.

Особенно раздражает, что предатели были среди своих. Именно он и начали стрельбу. Стреляли в спину, и меня чудом не задело.

Кажется, у моего дяди гораздо больше сообщников, чем я думал. И это может обернуться реальной опасностью?

Но разве когда-то я боялся опасности? Вся моя жизнь пронизана ей с самого рождения, и я вовсе не тот шейх, что вырос в золотых пеленках. А тот, кто был вынужден защищаться.

На виске у Ани пульсирует жилка. Мокрые пряди липнут ко лбу.

Она метается по постели, едва заметно, будто в невидимых путях, и задыхается от собственного дыхания.

— Ты точно дал все необходимые лекарства? — уточняю, просто чтобы что-то сказать. В докторе я уверен. Он точно не вонзит ножа в спину.

— Введены, господин. Если ночь переживет, к утру станет легче.

«Если».

Я не люблю это слово.

— Вон, — бросаю ему.

Получается тихо, но я привык, что подданным достаточно одного только взгляда.

Врач исчезает так быстро, как только может. За ним выскальзывает испуганная служанка, дверь закрывается.

В комнате становится тихо. Тишина гудит в ушах, словно продолжение бури.

Я подхожу ближе.

Аня лежит на боку, простыня сбилась, открывая плечо.

Я не должен смотреть туда. Но смотрю.

Вспоминаю, как это тело прижималось ко мне в темноте пещеры, как выгибалось, как дрожало.

Я сжимаю пальцы в кулак, костяшки белеют.

Не время.

Не место.

Не сейчас.

Аня что-то бормочет. Голос хриплый, сорванный, но я узнаю этот язык, хотя не могу разобрать ни слова.

Но мне важно, чертовски важно знать, что она говорит сейчас. Именно в этот момент, когда может быть честной не только сама с собой, но и со всем миром.

Идея приходит быстро.

Включаю диктофон и записываю ее слабый, невнятный голос. Отправляю сообщение одному из партнеров. Он русский. Наверняка должен разобрать эту речь.

Ответ приходит на удивление быстро.

Собеседник набирает сообщение на английском, обрисовывая мне суть слов.

Они не удивляют, но почему-то заставляют меня снова сжать кулаки.

Слова врезаются под кожу, как осколки стекла.

«Пожалуйста, не надо…».

«Я не вещь».

«Я не игрушка».

Так бывало всегда. Не все шли в гарем добровольно. Женщины плакали, молили, торговались. Они были частью игры. Монетой. Наградой. Я привык воспринимать их как декорации вокруг власти. Красивые. Удобные. Заменяемые.

Эта тоже должна была стать такой.

Но сейчас она не похожа на игрушку. Только на человека, истерзанного пустыней и своим собственным упрямством.

Глава 29

Амин

Аня дергается, простыня сползает сильнее.

Я ругаюсь себе под нос и сажусь на край кровати. Та жалобно скрипит. Осторожно, так, как никогда никого не касался, поправляю покрывало, прикрывая девушку от шеи до пят.

Пальцы случайно касаются ее кожи. Она горит, как раскаленный металл.

Аня вздрагивает от моего прикосновения. Чувствую, как эта дрожь несется по ее телу.

— Тише, — проговариваю, хотя знаю, что она меня не слышит. — Дыши. Просто дыши, маленькая упрямица.

Она шевелится. Лоб морщится, брови сходятся. С губ срываются отдельные, рваные слова.

Из всего узнаю только одно имя. Ахмад. И оно заставляет мои губы скривиться.

Вспоминаю его след на ее лице. Его крик, когда палач отрубил ему пальцы. Запах крови и страха тогда донеся даже до моего обоняния, хотя сидел я довольно далеко.

— Он больше к тебе не прикоснется, — произношу вслух, сам не зная, зачем. Скорее себе, чем ей. — Никто не притронется.

Аня не отвечает. Она снова ерзает на подушке. Дышит чаще.

Я беру ее ладонь и вкладываю в свою. Она такая маленькая, сухая, горячая.

Девчонка сжимает мои пальцы с неожиданной силой, как утопающий, который пытается зацепиться за край лодки.

Я понимаю, что должен уйти. Совет, доклады, волнения в стране ждут меня. Но ноги не двигаются, и я остаюсь, слушать, как она дышит и шепчет во сне.

Минуты тянутся вязко, как мед в жару. В комнате душно, не смотря на прохладу кондиционера. Я слышу, как где-то за стенами тикают часы. Как шелестит в саду пальма. Как в углу гудит очиститель воздуха.

И как она шепчет… По-русски…

Я вновь не могу ничего разобрать. Не успеваю схватить телефон для записи, как Аня срывается на английский:

— Домой… хочу домой… Пожалуйста…

К горлу подступает что-то странное. Не гнев. Не раздражение. Другой жар, изнутри. От него не спасет ни кондиционер, ни холодная вода.

Мне кажется, она становится еще более горячей.

Беру со столика влажную ткань, которой врач вытирал ей лицо, снова окунаю в миску с прохладной водой. Отжимаю. Прикладываю ей ко лбу.

Аня дергается, потом затихает. Температура все равно слишком высока, но дыхание выравнивается хоть чуть-чуть.

— Никто тебе ничего не сделает, пока ты под моей крышей, — повторяю я тихо. — Никто, кроме меня.

Уголок моих губ дергается. Слова звучат, как угроза.

Женщины в моем гареме, они знают правила. Знают, чего я от них жду, что могу дать. Украшения. Подарки. Безопасность. Они улыбаются, низко кланяются, дарят мне покорность и искусство своих тел. Никто из них никогда не смотрел на меня так, как эта русская, — с ненавистью, страхом и упрямой гордостью сразу.

Никто из них не стоил моей ночи без сна.

Никто из них не проникал в мои беспокойные сновидения.

Я провожу ладонью по ее волосам. Вспоминаю, как она изнывала от усталости в пустыне и все равно поднималась. Другие уже давно бы сдались.

Я не должен был ехать за ней, рисковать людьми, трогать ее в пещере. Но сделал это. И теперь она лежит в моей постели и во сне просит свободу у того, кто забрал у нее все.

— Достаточно, — говорю я себе. — Ты выжил не для того, чтобы размягчаться над какой-то женщиной, Амин.

Я закрываю глаза. Мне вдруг кажется, что пустыня снова вокруг. Жар, песок, рев ветра. Привычное, но все равно опасное.

Пустыня никогда не дает сто процентного шанса на выживание. Она в любой момент может забрать все. И ей неважно, что у тебя за плечами. Сколько тебе лет, сколько стоят твои ботинки, и когда ты трахался в последний раз.

Перед пустыней все равны — и шейх и бомж.