Подарок для шейха. Жестокая сказка - Анастасия Сова

class="p1">Я родился с «грязными корнями» и с детства привык делать людей послушными фигурами на доске. А эта, слабая и беспомощная, своим бредом рушит привычные правила.

Но сейчас я понимаю, что должен наказать виновных еще жестче.

Так должно быть.

Так правильно.

Доктор сказал, лихорадка может забрать ее, эту девочку с голубыми глазами…

А я хочу, чтобы она открыла их. Посмотрела на меня трезво. Без бреда. И тогда… тогда я решу, что делать с ней дальше.

— Ты должна жить, Аня, — шепчу, наклоняясь ближе, почти касаясь губами ее виска. — Это тоже приказ.

Она дергается, глубоко вздыхает, и на какое-то мгновение ее дыхание становится ровным. Я чувствую, как напряжение у нее внутри чуть-чуть отпускает. Как тело перестает дергаться.

Я остаюсь сидеть рядом, пока ночь не становится совсем черной за окнами. Пока не начинает сереть первый рассвет над садом. Пока врач снова не заглядывает в дверь, робко кашляя.

— Господин… вы здесь всю ночь?..

Я встаю. Резко. Сбрасываю с себя сон, усталость, мысли.

— Следи за ней, — бросаю. — Ты должен сделать все…

— Да, господин.

Я выхожу в коридор. Воздух там прохладный и чистый. Солнечный луч только касается мрамора пола. Слуги прижимают головы к груди, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Здесь, за пределами больничной палаты, я снова шейх. Повелитель. Господин.

Но рука все еще помнит, как в ней лежала маленькая, обожженная палящим солнцем ладонь. И от этого моя власть кажется тяжелее, чем обычно.

Глава 30

Аня

Сознание всплывает медленно, будто я поднимаюсь со дна бассейна с камнем на груди.

Сначала шум. Глухой, далекий. Доносящийся будто из вакуума. Рот сухой, голова гудит.

Пытаюсь вдохнуть глубже, но тут же закашливаюсь.

Грудь обжигает, губы трескаются. Я чувствую это.

Вокруг меня пахнет лекарствами, немного влагой, чистой тканью. Не песком. Не пустыней, запах которой, я думала, въестся в меня навсегда.

Я жива?

Последнее, что помню, как попросила Марьям забрать своих служанок. Как мое тело мягко обволакивал пар из хаммама, и как от тепла горела кожа на ладонях и лице.

А потом будто провал в памяти.

Но раз вокруг такой специфический запах, то со мной могло случиться все, что угодно. И это очень пугает.

Веки тяжелые, но я все равно пробую открыть глаза.

Сверху гладкий, светлый потолок. Между штор сочится мягкий свет, в углу гудит кондиционер.

Комната незнакомая.

Хочется подскочить, но сил нет.

Тело отвечает тупой ломотой, как после тренировки в купе с навалившейся моральной усталостью.

Но я все равно делаю этот рывок, потому что мне жизненно важно сейчас проверить способности тела.

— Не надо, — рядом раздается низкий голос, и у меня все внутри замирает. — Лежи.

Он.

Если бы могла, подпрыгнула бы к потолку. Получается только дернуться и выдохнуть от боли.

Шейх сидит в кресле напротив кровати. Непривычно видеть его черной рубашке с закатанными рукавами. Выглядит темным, мрачным пятном в этой светлой комнате.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Амин. От его голоса по коже пробегает ток. Меня это раздражает. Я не должна реагировать…

— Как будто меня переехал… — сиплю. — Камаз.

«Камаз» произношу на русском, потому что больше ничего не пришло в голову. Потому думаю, что Амин не поймет.

А он будто улавливает смысл и криво усмехается. Хотя в глазах совсем нет смеха.

— Это пустыня, — говорит шейх. — И твоя глупость. И моя тоже.

Непривычно. Амин признает вину.

Надеюсь, за то, что похитил меня, а его раскаянием станет снаряжение меня домой.

Я отвожу взгляд. На столике — миска с водой, влажная ткань. В памяти вспыхивает чужая ладонь на моей руке, холод на лбу, голос сквозь жар. Я решила, что это бред.

— Воды… — шепчу.

Горло ужасно дерет.

Он поднимается раньше, чем я успеваю подумать о служанке. Подходит, поддерживает за шею, приподнимая мне голову. Его пальцы горячие. Вода прохладная, я впиваюсь в нее, прямо как тогда, в пустыне. Почти стону от облегчения.

— Хватит, — он осторожно отнимает стакан. — Быстро нельзя.

Я снова опускаюсь на подушки. В легких тяжесть.

— Сколько я спала? — спрашиваю, глядя в сторону.

— Два дня, — отвечает он. — С перерывами на твой бред.

Я вздрагиваю.

— Я… что-то говорила?

Боже… надеюсь, не клялась убить его?

Короткая пауза. Она делает мое напряжение ощутимее.

Я все-таки поднимаю взгляд.

Что-то дергается внутри, сжимается, когда встречаюсь взглядом с этим мужчиной.

— Да, — произносит он. — На своем языке. Про отца. Про то, что ты не вещь.

Пламя стыда заливает лицо. Как мило. Вывернуть душу в бреду перед своим покупателем.

— Забудь, — выдыхаю. — Это не важно.

— Это важно, — спокойно возражает Амин.

— Для тебя я — игрушка, — выдавливаю. — Товар. И для тебя это нормально. Мой бред ничего не меняет.

Он смотрит так, что хочется спрятаться под одеяло с головой.

Я вдруг понимаю, что неподобающе общаюсь с ним. «Тыкаю», называю по имени, позволяю себе резкие высказывания, в то время, как другие люди, его подданные, трясясь, падают повелителю в ноги, чтобы тот дал возможность говорить.

Тогда почему Амин не наказывает меня? Что он вообще тут делает?

Хочет, чтобы извинилась за побег? Поблагодарила за спасение? Неужели, настолько безжалостный человек, что готов спросить с меня за все прямо здесь?

— Почему ты здесь? — все-таки спрашиваю. Мне нужны эти ответы. — У шейха нет дел поважнее, чем сидеть у кровати пленницы? — все же не могу сдержать колкость.

— Есть, — без паузы отвечает Амин. — Но именно эта пленница устроила бурю в моем дворце. И за его стенами тоже.

Я морщусь.

— Прости, что испортила тебе гарем, — бросаю раздраженно.

Это сарказм. Совсем неискреннее извинение.

Амин едва заметно усмехается.

Только сейчас замечаю на его лице усталость. Именно усталость. Настоящую. Давящую.

Под глазами на его красивом лице темнеют синяки. Я почему-то не заметила их ранее.

Перематывая назад, понимаю, что голос у Амина тоже был непривычный. Более мягкий, что ли…

— Ты выглядишь уставшим, — срывается с языка. Что-то во мне заставляет задать этот вопрос. Наверное, жалость. Сочувствие.

— Управлять страной и своим прошлым выматывает.

— Прошлым? — цепляюсь я.

Улавливаю это непривычное и особенное желание Амина открыться мне.

— Что может быть сложного у человека, родившегося с золотой ложкой во рту?

— Я незаконнорожденный, Аня, — ровно произносит шейх. Это становится для меня откровением. Более того, я не понимаю, чем заслужила подобное. — Сын наложницы. Подарка. Моя мать была развлечением. Точно таким, каким здесь считают тебя.

Слова ударяют. Я забываю дышать.

— Она была простолюдинкой, что оказалась во дворце не по собственной воле. Говорят, шейх безумно любил ее.