Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

тянулись из движущегося неба к острову. А между ними, в мрачной серой каше облаков, вращались тёмные дыры, гипнотически втягивавшие в себя всё своими медленными спиральными движениями. На секунды возникали и вновь исчезали рожи, животные, чудища, горы и леса; небо над Эйдернорном являло весь невероятно богатый арсенал декораций и реквизита облачного театра. Этот небосвод превратил меня в изумлённого ребёнка с миропониманием замонийского туземца. Неудивительно, что в прежние времена островитяне поклонялись столь оживлённому небу как живому существу или как сонму богов и демонов.

Как я позднее узнал из путеводителя, против этого сбивающего с толку зрелища есть верное средство: просто отвести взгляд и, опустив голову, уставиться в землю, как поступает большинство островитян. Этот смиренный взгляд здесь настолько обычен, что у него есть собственное название: его называют «эйдернорнский землегляд». На улицах это выглядит так, словно все поголовно ищут в мостовой потерянную мелочь. Поэтому старые эйдернорнцы при ходьбе смотрят вниз, новоприбывшие и курортники — вверх, а прямо перед собой почти никто не смотрит.

Моя первая прогулка привела меня к городской окраине, к санаторию для лечения заболеваний дыхательных путей, который далее я буду сокращённо называть САФЮАТ. Жители и пациенты насмешливо зовут его ещё «Лёгочным холмом», реже — «замком Коклюш» или «Бронхоградом». САФЮАТ стоит на возвышении вулканического происхождения, на прочном основании из смоляно-чёрной вздувшейся лавы, которая на Эйдернорне встречается повсюду.

Санаторий

С геологической точки зрения это довольно молодой остров, и у природы ещё не было достаточно времени, чтобы сплошь покрыть свежую вулканическую породу — ей всего несколько миллионов лет — землёй и растениями. К входу в безликое квадратное пятиэтажное здание, гостеприимное примерно как крематорий — или сумасшедший дом, — ведёт крутая лестница, высеченная прямо в бугристой лаве. Едва ступишь на первые ступени, уже слышно, как внутри хрипят и задыхаются тяжёлые больные, потому что окна среднего этажа чаще всего распахнуты настежь. Там лечат самых тяжёлых, и постоянное воздействие свежего эйдернорнского воздуха, которому приписывают чудотворные целебные силы, считается мерой, способствующей выздоровлению. Мой домашний врач уже предупреждал меня о нетрадиционных методах лечения в САФЮАТ. Даже когда зимой температура там порой опускается до двузначных отрицательных значений, некоторые окна неизменно остаются открытыми, отчего персоналу и пациентам этих отделений приходится носить толстые меховые пальто, а также шапки и шарфы из эйдернорнской овечьей шерсти.

Уже то, что хронический кашель несчастных обитателей отчётливо слышен внизу, на лестнице, должно было бы послужить достаточным поводом проигнорировать мои собственные недомогания, немедленно повернуть обратно и сесть на ближайший корабль до материка. Но, дражайший Хахмед, корабли отсюда пока вообще никуда не ходили — ни на материк, ни куда-либо ещё. И не затем же я пережил ураган столетия, чтобы позволить первой же невзгоде запугать меня. В конце концов, речь шла о том, чтобы совладать с моей докучливой аллергией на пыль и не утратить удовольствия от чтения антикварных книг. Это было не пустячное дело, а жизненная необходимость, и я вполне понимал, что мне придётся не раз пересилить себя. Итак, вверх, на Кашельный холм! И внутрь САФЮАТ — места паломничества отчаявшихся и одновременно безвкусного объекта недвижимости в жанре ужасов.

Коридоры были населены хрипло дышащими пациентами самого разного происхождения и неприветливым, явно переутомлённым персоналом. Многие были в толстых меховых пальто, отчего походили на эксцентричных миллионеров. Различить их можно было по головным уборам: персонал носил одинаковые синие шерстяные шапки с эмблемой санатория, пациенты — разноцветные. Но будь то больной или медбрат, никто не желал отвечать на мои простые вопросы: «Не могли бы вы сказать, где находится отделение, э-э, аллергических заболеваний дыхательных путей? Где мне найти доктора… э-э…» Обычно они уже успевали заковылять прочь или умчаться, прежде чем я мог изложить свою просьбу. К счастью, по указателям, от чтения которых и людям позакалённее меня могло стать не по себе, мне всё же удалось найти дорогу. Я прочёл: «Отделение терминальных лёгочных заболеваний», «Кабинет выскабливания», «Хирургия трахеи», «Изоляционный блок туберкулёза», «Морг», «Крематорий», «Урновая комната» и так далее. Наконец, изрядно сбитый с толку, я добрался до этажа и отделения, где меня должен был впервые осмотреть врач по имени профессор доктор Тефринт де Бонг. Оно располагалось на третьем этаже, который особенно хорошо проветривался, и в приёмной я провёл безусловно самый долгий и самый промозглый час своей жизни. К тому же на неудобных сиденьях, будто изготовленных из костей выброшенных на берег китов. На стенах висели безотрадные акварели с пустынными пляжами, мёртвыми медузами или обломками выброшенных на берег кораблей.

Передо мной были ещё трое пациентов, а единственные разложенные там журналы посвящались либо редким заболеваниям дыхательных путей и их последствиям («Ингалятор», «Прекрасная жизнь в Медном Лёгком», «Урновый журнал»), либо были специализированными изданиями о развлечении под названием кракенфик. Я схватил один из богато иллюстрированных журналов и узнал, что кракенфик — очень популярный на острове вид спорта, в котором мяч из высушенной и дублёной осьминожьей кожи колотят через дюнный ландшафт битой из резного плавника или китовой кости. Я вспомнил небрежное замечание моего гостиничного пажа: «Я играл в кракенфик в дюнах!» Теперь я понял: кракенфик, скорее всего, был спортивным увлечением моего лечащего врача, которым он отдыхал от ежедневного осмотра гноящихся трахей и воспалённых лёгочных долей. Листая журнал, я узнал, что мяч, Краак, набит смесью измельчённых чаечьих перьев и молотых ракушек, отчего приобретает идеальный лётный вес — лётвес. И что его шьют исключительно из выпотрошенных осьминогов, ещё не метавших икру, поскольку их высушенная кожа прочнее, чем у кракенов, уже отложивших яйца.

Век живи — век учись! Все восемь щупалец дубят вместе с мячом и оставляют на нём; это придаёт ему странный, почти пугающий вид и помогает издавать при полёте над дюнами характерный гудящий звук, называемый «кракеножужжанием».

Краак и клёпер

Резьба по клёперам для кракенфика, по-видимому, соединяет ремесло резчика, скульптуру и реставрацию плавника в своего рода единое искусство, которому в специальном журнале «Клёпер», также лежавшем в приёмной во множестве потрёпанных выпусков, посвящены все его грани. Я узнал немало и о профессиональных поисках подходящего плавника для клёпера, о его обработке, консервации, уходе за ним и так далее. Знал ли ты, дорогой Хахмед, что на Эйдернорне живут сорок четыре резчика клёперов? И что у каждого есть собственная мастерская, официальная лицензия на резьбу по клёперам и свой индивидуальный,