Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

на меня, но он тут же снова исчез. Нижняя часть тела, несколько напоминающая и гусеницу, и улитку, может передвигаться на бесчисленных крошечных зеленоватых ножках-обрубках лишь крайне медленно. Снаружи террариум оснащён замысловатым на вид техническим устройством: маленькими медленно работающими мехами, чугунным котлом (как у миниатюрной паровой машины), разнообразными медными трубками, предохранительными клапанами и арматурой. Эта машина снабжает террариум паром такого цвета и консистенции, каких мне ещё не доводилось видеть. Он сияюще-светло-голубой, слегка пульсирует и лежит на илистом дне ёмкости в виде змеи толщиной с палец; он кажется почти таким же живым, как и сам гумдудель. Когда я наклонился ещё ближе, через воздушные отверстия до меня донёсся сильный морской запах. И, как мне показалось, я услышал ритмичное гудение и жужжание («Гум, гум, гум, гумгумгум…»), вероятно усиленное маленьким рупором, торчавшим из террариума. Поверх него я различил также непрерывно повторяющееся, почти гипнотическое дудение; оно звучало почти так, словно где-то вдали несколько красивых детских голосов поют под чужеземную волынку. Мне даже почудился далёкий морской прибой, но это, конечно, было лишь воображение.

— Гумдудель, — повторил гном. — Сказывает, какая погода будет! — Он полил террариум водой из стоявшей рядом маленькой лейки.

— Он может… предсказывать погоду? — попытался я тут же перевести. Гном усердно закивал.

— Ага! Высоко гумдудель поёт — погода хорошей будет. Басом гумдудель поёт — погода мокрой будет.

Ага. Запомнить это, вообще-то, было нетрудно: если гумдудель (он? она? оно?) поёт высоко, будет сухо. При низких нотах, вероятно, стоит захватить зонтик. Обрадованный тем, что у меня появился такой милый живой барометр в соседи по номеру (и что портье меня, по всей видимости, не оскорбил — теперь и с этим всё было ясно), я вручил пажу чаевые, которые считал княжескими, а он принял их с каменным лицом.

— Квиквигг! — крикнул он, ударив себя кулаком в грудь.

Прошло мгновение, прежде чем я понял, что это не выражение благодарности, а его имя. Затем он удалился, невнятно бормоча.

Квиквигг

Я убрал свой дорожный гардероб в шкаф и комод и вымыл лицо и руки у чудесно чистого умывальника. Затем осмотрел письменные принадлежности на маленьком, но вполне достаточном на время моего пребывания столе: бумагу с бланком отеля «Пляжебег», чернильницу с водостойкими морскими чернилами («Капитанское качество» — на острове, чью почту корабли везут через шторм, дождь и океан, вовсе не лишнее), три только что очинённых пера, промокательную бумагу, сургуч, адресный штемпель и подушечку для него, перочинный нож, несколько конвертов, карандаш, пять знаменитых треугольных эйдернорнских почтовых марок с изображениями здешних природных явлений, ластик в форме ракушки.

Треугольные почтовые марки

Всё весьма аккуратно. Во всяком случае, я смогу сочинить здесь несколько стихотворений или рассказов. И вести переписку с тобой. Наконец я попытался душевно акклиматизироваться: налил себе порядочный стакан из хорошо наполненной румбуддели (восемьдесят процентов) и, усевшись за стол, пишу тебе это второе письмо. Всё это время я слушал успокаивающее гудение и дудение гумдуделя, пока едва не заснул сидя.

Твой, ныне, надеюсь, наконец-то полностью прибывший на Эйдернорн

Третье письмо

[Написано в кафе «Пляжебег»]

Следующую после маяков поразительную достопримечательность Эйдернорна, если верить путеводителю, мне довелось увидеть уже сегодня утром, во время первой прогулки, дорогой Хахмед! И она снова была связана с явлениями на небосводе: речь о так называемых «Волнующихся облаках» над островом, которыми можно бесплатно любоваться почти в любой день без тумана — если не считать солидного курортного сбора. Туман наконец рассеялся настолько, что мне открылся беспрепятственный вид на небо.

Одно я тебе гарантирую, мой лучший друг: при виде такого природного зрелища ты тоже не переставал бы изумляться и ходил бы, запрокинув отягощённую мозгами голову, словно у тебя носом шла кровь, — как я, когда, всё ещё слегка раскачиваясь на суше, вышел из отеля «Пляжебег». Ибо столь буйно движущихся и завораживающих кучевых облаков, как над Эйдергардом, я ещё никогда не видел. Эти облака в самом деле «волновались», словно взбудораженное море, высоко над крышами. Точнее и не скажешь. Изобилие форм, разнообразие клубящихся ватных облаков, исполинских тёмно-серых облачных червей и исчерченных дождевых полос в небе было столь впечатляющим, что я долго не мог отвести глаз. Казалось, там наверху невидимый художник упоённо орудует огромными кистями, смело рисуя паром и дождём, всеми оттенками серого и время от времени прорезая их дерзким мазком сияюще-белого света. А вскоре всё переделывает, закрашивает заново или переворачивает холст вверх ногами. Это была не погода, это было искусство.

Как ты знаешь, мне уже не раз доводилось наблюдать, а порой и описывать, движущиеся небеса: поспешно несущиеся облака перед бурей и после неё, пронизанное молниями грозовое небо и даже неистовый ураган. Но здесь было совсем другое. Да и облака ли это вообще? Они не просто плыли, как обычно, — нет, они вращались, обрушивались друг на друга и друг в друга, смешивались и теснили друг друга, кружились и пожирали друг друга, словно обезумевшая стая каннибальских хищных рыб. Я решительно не мог сразу это объяснить, ибо необычайная турбулентность неба, казалось, не подчинялась никаким известным естественнонаучным законам, никакой метеорологической или физической логике. Бури не было, внизу, где стоял я, почти царило безветрие, но наверху казалось, будто ветер одновременно дует со всех сторон. Эти облака обезумели? Или я?

Несколько местных посмеялись надо мной. И совершенно справедливо, мой дорогой, ибо именно так на острове распознают новичка, материковую сухопутную крысу: он, словно пьяный матрос, покачивается по улицам, не сводя глаз с неба. И налетает на стены домов и уличные фонари, к великой потехе старожилов острова и завсегдатаев. Я едва не свалился в один из эйдернорнских сточных каналов, которые есть едва ли не на каждой второй улице и все впадают в море.

Но мне было совершенно всё равно. Я просто не мог отвести взгляда. Я чувствовал себя под водой, словно из водолазного шлема наблюдал за гигантскими рыбами или морскими чудовищами, тесно сбившимися надо мной у поверхности моря. И снова и снова видел пугающие смерчи, которые, напоминая щупальца осьминога, словно