Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

неповторимый стиль? Что хороший клёпер необходимо вымачивать не менее трёх месяцев в жире синего кита и выдры, чтобы он как следует пропитался и стал пригоден для игры? Теперь знаешь! А к концу этого предложения узнаешь ещё и то, что существует четыре традиционных основных способа обработки клёперов: острыми ракушками — шнитен, окаменевшими морскими звёздами — слёпен, акульими зубами — байтен и отшлифованными чайчьими клювами — пайкен.

Да, шнитен, слёпен, байтен и пайкен — вот четыре незыблемые опоры правильного изготовления клёперов. Обыкновенные ножи и другие резчицкие инструменты из металла или камня под запретом. Можешь мне верить, дорогой Хахмед: когда меня наконец вызвали на осмотр, я с полным правом мог назвать себя теоретическим специалистом по кракенфику и изготовлению клёперов. Журналы о лёгочных болезнях и уходе за урнами я ради этого пропустил — нельзя же знать всё.

Кабинет профессора доктора Тефринта де Бонга, к счастью, отапливался столь образцово, что мои продрогшие кости начали оттаивать уже на пороге. Если есть что-то, за что я особенно ценю врачей, так это прежде всего то, что они, вероятно, единственная профессиональная группа, которой позволено быть со своими пациентами совершенно честной. Более того, они даже обязаны! Врач ничего тебе не продаёт, если только он не шарлатан; даже торговлей лекарствами занимаются другие — фармацевты и аптекари. Это рождает необыкновенное доверие даже к незнакомым врачам — такое, какого не питаешь даже к самым близким друзьям. Порой намеренно скрываешь своё здоровье даже от ближайших родственников и супруга: «Нет, мне хорошо!» — «Ах, это пустяки…» — «Само пройдёт» и так далее. Но врачу ничего не можешь и не хочешь изображать. В конце концов, к доктору идут не затем, чтобы внушить ему, будто ты здоров. И что это за врач, который распознал болезнь, но не нашёл бы в себе сил сказать тебе о ней правду? Поэтому беседы с врачами почти всегда отличаются беспощадной взаимной откровенностью, не так ли? Однако откровенность, с которой доктор де Бонг начал наш разговор, была исполнена такой бестактной жестокости, к какой я не мог быть готов. Вот как это было: сидя за письменным столом и не встав при моём появлении, даже не поздоровавшись, он сперва долго пялился в мою карточку, не удостоив меня ни единым взглядом. Я без приглашения сел на стул и стал ждать, что будет дальше. Нигде не чувствуешь себя игрушкой судьбы сильнее, чем в кабинете врача, который изучает твою историю болезни. Читает ли он там твой смертный приговор или помилование? Чувства обострены, нервы натянуты до предела. И, возможно, потому я так подробно запомнил тесное царство этого медика и его самого.

доктор Тефринт де Бонг

Доктор де Бонг был коренным эйдернорнским тритонцем — это я с первого взгляда понял по обветренной ящеричьей коже. Высокий и стройный, телом он напоминал прямоходящую саламандру в белом врачебном халате. Кожистая светло-голубая тритонья голова с маленькими, бдительными рептильими глазами. Его четыре руки, вероятно, были одной из причин успешной профессиональной карьеры: тритонцы, как тебе известно, дорогой Хахмед, весьма востребованы в здравоохранении благодаря ловкости рук и природному хладнокровию, особенно в качестве хирургов. Пока доктор де Бонг то молча, то невнятно бормоча изучал мою карточку, я произвёл точную опись его кабинета. Как ты мне, так и я тебе! Обстановка порой говорит о человеке больше, чем её обитатель признал бы даже под пыткой. Кабинет учёного для того, кто умеет его читать, нередко оказывается открытой книгой о его самых сокровенных желаниях и привычках. Поэтому при осмотре я не упустил ни одной детали: на стене в золотой раме висела небольшая картина маслом, изображавшая его тритонью семью из шести голов и двадцати четырёх рук; ниже — несколько свидетельств его профессионального пути: диплом, докторский диплом, свидетельство о хабилитации, сертификат анестезиолога, допуск к должности врача, сертификат специалиста по хирургии лёгких и так далее. Нарисованное генеалогическое древо семьи де Бонг с многочисленными ветвями, которые я не мог разобрать издали. На письменном столе стояла симпатичная бронзовая миниатюра клёпера для кракенфика; на полке за ним я обнаружил различные кубки, очевидно связанные с участием в турнирах по кракенфику. Первого места среди них не было, зато имелись разнообразные утешительные призы, хе-хе! Ещё одна полка с педантично расставленными книгами: главным образом медицинские труды о лёгочных заболеваниях, но также несколько антикварных томиков лирики, вероятно для украшения, как и массивные ракушки, служившие подпорками для книг. Ещё одна крупноформатная картина маслом, на которой он стоял у конторки в позе мыслителя, театрально предаваясь раздумьям и держа в руке перо. Несколько необычно для врача: они ведь куда охотнее заказывают портрет во время вскрытия трупа или со стетоскопом на шее. Заплесневелая гравюра Эйдернорна с нечитабельной для меня надписью, возможно на староэйдернорнском. Страница из древней медицинской книги в рамке с варварским средневековым наставлением по рассечению трахеи и иллюстрациями. Это был профессиональный юмор лёгочного врача? Пожелтевший Краак под стеклянным колпаком, с авторской подписью, вероятно какого-нибудь чемпиона этого вида спорта. Раскладное лёгкое, очевидно вырезанное из дерева. Различные медицинские приборы с трубками и канюлями на столе, из которых я мог с уверенностью опознать лишь стетоскоп. Рядом маленькая грубая игрушечная кукла, по-видимому изображавшая эйдернорнскую овцу, возможно смастерённая его детьми из остатков шерсти. Целая уйма историй болезни, сложенных одна на другую, — несомненно, каждая отдельная карточка была документом ужаса. В углу старинные напольные часы, остановившиеся без нескольких минут двенадцать — опять! В воздухе пахло камфарой. Предварительный итог моей описи: лёгочный специалист с успехом выше среднего, из благополучной семьи, чтящий традиции, консервативный, честолюбивый, тщеславный. Кракенфикер посредственный или плохой, вероятно, имеет ещё одно увлечение, которое я пока не мог точно определить. Склонность к высокомерию и грубости — возможно, из-за стресса, переутомления или расстройства личности. Ну хорошо, дружок, подумал я с лёгким раздражением, высокомерничать я, если понадобится, умею получше.

Наконец доктор де Бонг слышно вздохнул и, не поднимая глаз от моей карточки, произнёс усталым тоном: «Вы ипохондрик, не так ли?»

«Простите?» Вероятно, холод его голоса удивил меня сильнее, чем прямота вопроса.

«Я сразу распознаю симулянта или ипохондрика, — невозмутимо продолжил он. — Для этого мне не нужен стетоскоп. Я достаточно давно работаю по профессии, чтобы…» Он запнулся. «Послушайте, господин… господин… э-э…» Он нервно перелистнул мою карточку. По-видимому, до сих пор он даже не прочёл моего имени и