Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

в котором скорбь по поводу смерти и радость от лучшего номера благопристойно уравновешивали бы друг друга, но у меня, вероятно, вышла лишь фальшивая гримаса. Неважно: небельхаймец всё равно смотрел сквозь меня в пустоту, протягивая ключ. — Номер… ххххх… сто тринадцать, — выдохнул он. — Вам нужна помощь с… ххххх… багажом?

Я мельком взглянул на носильщика. Это опять был мускулистый береговой гном с мшистой бородой — на материке такая форма жизни встречается довольно редко, зато на Эйдернорне, по-видимому, успешно пустила корни. У него тоже была на лбу Живая Татуировка, и выглядел он так, словно был по меньшей мере в пять раз старше меня, но без труда мог бы одной рукой отнести меня вместе с багажом в номер. Когда человек для своих преклонных лет производит особенно спортивное или выносливое впечатление, его называют «крепким», не так ли, мой добрый Хахмед? Но для впечатления, которое произвёл на меня этот жилистый старец, жалкого «крепкий» было бы недостаточно. Тут больше подошли бы «атлетичный», «жилистый» или даже «достойный зависти». Тело, в котором время, казалось, застыло так же, как в часах при входе.

Пол всё ещё качался у меня под ногами, а в руках и плечах я ощущал самую настоящую крепатуру: во время шторма я так упорно цеплялся за поручни. Поэтому я с благодарностью принял предложенную услугу.

— У вас… ххххх… гумдудель! — прошипел мне вслед небельхаймец. Я ненадолго остановился и задумался, что он хотел этим сказать. У меня… что? Гумдудель? Неужели это эйдернорнское оскорбление, означающее, что у меня не всё в порядке с головой? Потому что он инстинктивно почувствовал мою неприязнь к небельхаймцам? Во всяком случае, прозвучало это как ругательство. Но с какой стати ему вдруг так компрометировать платящего гостя, которого он только что столь предупредительно обслужил? Может быть, слух после переправы пострадал так же, как чувство равновесия? Быть может, он сказал: «У вас есть румбуддель» — и имел в виду алкогольное снабжение в моём номере, которое, как я вычитал в путеводителе, в эйдернорнском гостиничном деле считается особенно образцовым? Но проворный полукарлик уже легко взбегал по устланной коврами толщиной с кулак лестнице, поглощавшими любой звук шагов, а небельхаймец за своей стойкой снова занялся пронумерованными ключами. Поэтому я оставил это без внимания и последовал за своим спортивным носильщиком, которого из-за его назойливого запаха скумбрии нашёл бы даже с завязанными глазами в темноте.

— Де хартен смюген ин де прюккен, — сообщил он мне, когда я наконец не без труда его догнал. — Дат гивт ун смёкенприель! — Я не имел ни малейшего понятия, о чём он там мелет: его диалект был особенно силён. Но я предположил, что, как это обычно бывает при подобной вежливой болтовне с гостиничным персоналом, речь шла о погоде. — Да-да, — ответил я. — Я тоже так думаю.

— Йк воор краакенфикен ин де дюйнен! — добавил он, убегая впереди лёгкой рысцой и нисколько не запыхавшись. Мне уже не пришлось особенно напрягаться, чтобы сообразить, что под «дюйнен» имеется в виду эйдернорнский прибрежный ландшафт. Но, к счастью, я не успел вообразить, как он там «краакенфикал», потому что мы добрались до моего номера.

— Земмер хондертдертиен! — Это я понял и с тех пор знаю, как следует произносить «сто тринадцать» на эйдернорнском нижненемецком. В два счёта он нагнал меня и широкой плечистой спиной распахнул тяжёлую дверь из обработанного плавника с вросшими в него ракушками и морскими звёздами, даже не поставив багажа. Мы вошли.

— Да боопен гейт де смюккен эн де бромсдийдль, — пояснил он, раздвигая шторы и открывая мне затянутый туманом вид на Эйдергард, то есть вид в никуда.

— Очень красиво, — сказал я.

На комоде стояло несколько бутылок крепких спиртных напитков — среди них действительно была и самая настоящая румбуддель. Я ещё немного расслабился.

— Эн хиер, — добавил слуга, мрачно глядя на большую кровать, — ис де лаатсе гааст честорвен.

Если он хотел сказать, что на этой кровати, над которой висит большая картина маслом с парусником, увлекаемым в глубину багрово раскалённым гигантским кальмаром среди вздыбленных волн, скончался предыдущий гость, то это было уже больше обслуживания, чем мне требовалось. Я успешно вытеснил мысль о моём усопшем предшественнике по номеру, но теперь был вынужден представлять хрипящего старика, испускающего последний вздох на этом стёганом одеяле с вышитыми якорями и гарпунами. Остаётся лишь надеяться, что он не умер от какого-нибудь заразного и устойчивого микроба; поэтому я решил первые ночи лучше провести на диване в углу, чтобы, если в постельном белье и есть бациллы, они успели утратить остатки своей вирулентности. Не перепонки ли были между пальцами моего гостиничного пажа? Возникла неловкая пауза, во время которой я со звоном принялся искать чаевые в дорожном кошельке. Тут мшистобородый вдруг сказал: — Ун дат ис де гумдудель!

Я проследил взглядом за его словно обвиняюще вытянутым пальцем и впервые заметил маленький террариум со свинцовым остеклением, стоявший на большом бельевом комоде в номере.

Я с любопытством подошёл ближе и, к своему изумлению, обнаружил внутри живое существо. Террариум был величиной примерно с две шляпные коробки и застеклён со всех сторон, однако тут и там в стекле просверлены маленькие отверстия для воздуха. В любовно устроенном миниатюрном прибрежном пейзаже из мокрого ила, засохшего пляжного овса, комков водорослей, кусочка плавника, маленького ржавого якоря и даже крошечного пиратского сундука с сокровищами (вероятно, с крошечным сокровищем внутри) съёжилось — да, в самом деле: живое существо! Неведомая мне доселе тварь, которую при первом взгляде я бы описал как смесь гигантской улитки, раковины наутилуса, морской звезды, осьминога и актинии, а при втором мне припомнилось ещё несколько морских созданий.

Террариум Гумдудель

Специально для тебя, дорогой Хахмед, я попробую изложить всё несколько систематичнее: у этого диковинного моллюска есть похожая на улиточный домик раковина, к которой намертво припеклись крошечные ракушки, морские жёлуди и морские звёзды, образуя дополнительный панцирь. Из большого отверстия высовывается множество снабжённых присосками хоботков и щупальцеобразных хватательных рук; они постоянно, но очень медленно движутся и напоминают мне колышущиеся под водой водоросли. Однажды мне показалось, будто в путанице ручек я различил желтоватый глаз, меланхолично и как-то жалобно таращившийся