Укротитель. Зверолов с Юга - Николай Скиба

Яма работала по простой схеме.

Внизу — подсобники.

Два медяка в день, каша из хитиновой муки утром и вечером, каморки в скале. Наше дело — чистить загоны, таскать корм, выносить навоз и трупы, мыть полы после разделки. К зверям не подходить, рот держать закрытым. Нас тут было человек пятнадцать.

Над нами — ученики. Эти уже допущены к зверям, но под присмотром. Носили лёгкие хитиновые нагрудники и ножи на бедре. Кормили тварей, помогали при перегонке из клетки в клетку, учились вязать привязь и держать рогатину. Платили им побольше — пять медных, если верить обрывкам разговоров — но жили они в таких же каморках и жрали ту же кашу.

Ещё выше — уже настоящие укротители. Многие с татуировками и собственными тварями. С плетьми, мечами и правом заходить в любой загон.

Именно они ловили тварей на вылазках, доводили до состояния, которое здесь считалось «укрощённым», и сдавали на продажу. Их было с десяток, может чуть больше, и каждый смотрел на подсобников так, как повар смотрит на разделочную доску.

На самом верху — Гордей. Старший наставник, хозяин Ямы. Его я ещё не видел, но человек был хитрый — настоящий делец на своём месте. Все решения шли через него: кого ловить, кого продавать, кого списывать.

Весь бизнес Ямы укладывался в три действия: поймать, сломать, продать. Вылазки на территории вокруг города — ловля диких тварей. Доска заявок у административного блока — продажа. Кланы, гильдии и частники заказывали зверей, питомник поставлял или ломал тех тварей, которых приводили заказчики.

Грубый конвейер, который отлично работал, потому что дешёвых рук хватало. Тварей вокруг водилось в избытке. Приливы были редки, так же как атаки на города, но даже из этого Гордей находил выгоду. Этого я не знал, но был уверен.

Мы с Карой спустились вниз.

Здесь стояла плотная, слоистая вонь. От пола била аммиачная горечь кошачьей мочи — она выедала глаза. Поверх неё ложился сладковатый, тошнотворный дух гнилого мяса, застрявшего в щелях.

Я шёл, перехватывая тяжёлое ведро, но глаза работали, как радар. Сканировали каждый вольер и любое движение. Это не выключишь.

Загоны с дрейками.

Вчера я видел их мельком. Сегодня твари были в трёх метрах.

До чего же интересно их изучить. Вот так твари!

Крупный — «старожил». Лежал у стены, вытянув лапы. Глаза закрыты, дыхание ровное. Мы прошли мимо, громыхая вёдрами — он даже ухом не повёл. Полная адаптация к шуму. Ему плевать на подсобников, мы для него — часть пейзажа, как плесень на стене.

Средний — «новенький». Этот вжался в угол, натянув цепь до звона. Рёбра ходили ходуном, чешуя вздыбилась. Зрачки метались — он шарахался от каждого нашего шага. Хвост дёргался рваными, нервными рывками. Психика на пределе, ещё не сломали, но уже гнут.

А вот мелкий… Я притормозил.

Голова опущена. Миска с мясом стоит рядом, но она полная — только мухи ползают. Не жрёт.

— Сдохнет, — пробормотал я, не разжимая губ.

Доминирование. Классическая «горка». Старший давит среднего, средний срывает злость на мелком. Мелкий в стрессе, отказ от пищи. Это чистая психосоматика. В нормальном месте я бы рассадил их за десять минут. В «Яме» — всем плевать. Через неделю мелкий ляжет и больше не встанет. Почки откажут.

Я стиснул зубы и пошёл дальше. Не мой уровень допуска. Пока.

В коридоре мелких клеток пищали кракелюры. Десяток летучих тварей набили в одну клетку, как шпроты в банку. Они сцепились крыльями, гадили друг на друга и орали.

— На мясо идут, — бросил проходящий мимо парень с мешком. — Не суй пальцы, отхватят.

На кормовых. Ясно. Расходник.

Я принялся за работу. Выплеснул щёлочь на камень, она зашипела, вспениваясь на грязи. Взял скребок и налёг всем телом. Шкряб. Шкряб. Тупое лезвие с трудом сдирало корку, приходилось давить плечом, вкладывать вес.

Пот покатился по спине через пять минут. Вонь от щёлочи забивала лёгкие, кашель подкатывал к горлу, но я работал ритмично, как машина. Движение — нажим — сброс. Движение — нажим — сброс.

Поднял голову, вытирая лоб рукавом. Взгляд зацепился за знакомую клетку.

Вчерашняя гиена.

Тварь лежала пластом. Вытянулась вдоль стены, лапы безжизненно отброшены. Глаза открыты, но мутные, словно затянутые молоком. Муха ползала прямо по глазному яблоку — зверь даже не моргал.

Вчера она кидалась на рогатину и хотела убивать.

Сегодня передо мной лежал овощ.

Сломали. Не подчинили, а именно сломали, уроды. Побои или просто забили волю страхом, загнав в угол, откуда нет выхода. Выученная беспомощность.

Теперь это не боевая единица. Это кусок мяса, который потребляет ресурсы.

Сплюнул на пол. Дилетанты. Варвары с дубинами. Впрочем, многого я не знаю — вполне вероятно, что завтра эта тварь будет смиренным воином. Да, окончательные выводы делать рано.

Пошёл дальше. Угловая клетка.

Его звали Притворщик.

Вчера он лежал боком — сегодня сидел.

Зверь был размером с крупную рысь и наблюдал за мной.

Силуэт кошачий — гибкий хребет, посадка головы на короткой мускулистой шее, пружинистые задние лапы. Но на этом сходство кончалось.

Морда шире и тупее, чем у любой кошки — тяжёлая, почти бульдожья, с выраженными скулами и мощной нижней челюстью. Такие челюсти для того, чтобы хватать и не отпускать.

Шкура почти чёрная. Лапы нелепо большие для тела, как у щенка-подростка, который вырастет втрое. Подушечки широкие, пальцы разведены — площадь опоры, рассчитанная на вес, которого пока нет.

Вот что цепляло взгляд больше всего — так это огромные, треугольные уши. Как у степной лисы, только крупнее. Левое было направлено на меня и ловило шкрябанье скребка по камню. Правое развёрнуто назад — слушало коридор за спиной. Два источника одновременно, будто стерео контроль.

Мы встретились взглядами.

Я замер, делая вид, что отжимаю тряпку. А он смотрел прямо в меня. Оценивал. Жёлтые зрачки сузились, фиксируя каждое моё движение.

Внезапно мир моргнул.

Будто фокус в глазах сбился и тут же настроился заново, но с пугающей резкостью. Шум питомника отступил на задний план, а фигура зверя подсветилась изнутри.

Я увидел… нет, почувствовал ритм.

В грудной клетке Притворщика, прямо сквозь черную шкуру и мощные мышцы, пульсировал багровый сгусток.

Тук… тишина… тишина… тук…

Редкие мощные удары.

В голове всплыла цифра:

«Пульс: 38. Статус: ледяное спокойствие».

Я едва не присвистнул.

Любой дикий зверь, загнанный в клетку, должен выдавать тахикардию под сто восемьдесят. Сердце должно биться о ребра в панике, а у этого — пульс как