Укротитель. Зверолов с Юга - Николай Скиба

на меня как на чужого. Потом медленно отступила, потирая запястья. В её взгляде недоверие смешивалось с жалостью, но истерика ушла. Объяснение — пусть и дикое — её устроило. В этом мире магии и тварей и не такое бывает.

* * *

Смена сдохла, когда белый свет, падающий в жерло «Ямы», сменился тревожным рыжим маревом заката.

— Хочу в город, — сказал я, счищая налипшую грязь с лопаты.

Кара вытерла пот со лба, размазывая сажу:

— На хрена? Ноги лишние? Нет, не надо.

— Я тебя не разрешение спрашиваю. Говорю, что нужно в город. Хочу осмотреться. Рынок глянуть.

Она с секунду смотрела на меня, потом хмыкнула, сплюнула пыль и кивнула на выход. Похоже просто не хотела отпускать младшего брата одного. Инстинкт наседки. Даже если цыплёнок отрастил зубы, она всё равно идёт следом.

За воротами питомника Город Семи Хвостов обрушился на меня, как лавина. Он бил по всем чувствам сразу, оглушал и сбивал с ног.

Кара вела уверенно, прорезая толпу плечом. Привычно опекала и бурчала под нос инструктаж:

— Сюда не смотри. За мной держись. Страже в глаза не лезь, примут за отсталого. Напоминаю, руки из карманов вынь — подумают, щипач, пальцы отрубят!

Я подчинялся и не спорил. Но мой «внутренний сканер» работал на предельных оборотах.

Портовый ярус вонял протухшей рыбой и солёным ветром. Деревянные причалы были чёрные от влаги и времени. Грузчики — быки с канатами мышц под кожей — волокли ящики, из которых доносился визг, шипение и скрежет.

Клетки грузили на пузатую шхуну, обшитую роговыми пластинами — защита от морских тварей, надо полагать.

Живой товар. Город не просто воевал с монстрами — он ими торговал и сосал из них прибыль.

Мы поднялись выше. Средний ярус — жилые соты. Улицы, вырубленные прямо в вулканической породе, петляли, как кишки. Дома лепились друг к другу, нарастая слоями.

Я глядел на этот самобытный мир, и мой профессиональный фильтр подмечал детали.

Хитиновая посуда — у каждого бродяги, на каждом лотке. Лёгкая, прочная и… дармовая — из отходов разделки. Рационально.

Шелудивый пацан лет десяти тащил на верёвке молодого скорпикора. Тварь размером со спаниеля семенила следом, цокая хитином по брусчатке, лапки разъезжались, но она не упиралась. Хвост висел плетью, жало расслаблено, фасеточные глаза следили за ногами хозяина.

Некоторые дети из обеспеченных кланов растут с монстрами в обнимку. Для них это не чудовища, а дворовые жучки. Отцы-укротители с татуировками обучали детей смолоду. Если были деньги.

Тётка с красным лицом торговала ядами, расфасованными в мутные склянки. Выцветшие бумажки, написанные от руки: «Мантикора — паралич», «Скорпикор — некроз», «Василиск — кислота». Склянки стояли рядами, как сироп от кашля.

Я вспомнил железы скорпикора. Сегодня утром, выгребая дерьмо из клеток, мы выкинули десяток таких вместе с подстилкой. Просто смахнули лопатой в тележку с навозом.

Кара затормозила у жаровни на перекрёстке. Вертел крутился, жир капал на угли, взрываясь облачками дыма. Хозяин — потный толстяк с ожогами на руках — раздувал угли куском панциря.

— Это потянем, — бросила Кара, роясь в кошеле. — Раз в неделю можно шикануть.

Она купила два куска мяса, нанизанных на деревянные шпажки. Протянула мне один, глаза блестели предвкушением.

Да, жрать хотелось, поэтому плевать, что это, раз Кара ест.

Я впился зубами в этот первобытный «шашлык».

Вкус хлестнул по рецепторам чем-то диким. Жёсткое, волокнистое мясо отдавало серой и железом, будто животное всю жизнь жевало вулканический пепел. Острая перечная нота обжигала нёбо. Текстура резинистая — челюсти работали с усилием, раздирая волокна.

Почти сорок лет я ел макароны и котлеты из хлеба. А теперь жевал мышцу существа, природой которого даже восхищался.

— Чего замер? Жри, остынет! — толкнула меня Кара.

— Чьё это мясо? — спросил я, проглатывая жёсткий комок.

— Кракелюр. Их тут как грязи. Дешёвка, но сытная.

Ага, те самые твари из мелких клеток в Яме, что сидели друг у друга на головах, пищали и гадили. Замкнутый цикл: вырастил на отходах — забил — продал горожанам — на выручку купил корм для элитных зверей.

Кара ела сосредоточенно, почти благоговейно. Обкусывала каждый кусочек, ловила языком капли жира, чтобы не уронить ни крошки. Для неё это был пир. Жареное мясо — это событие.

То, что для неё было верхом роскоши, для укротителей было перекусом на бегу.

Кара не видела дальше своей миски. Плохо.

Рынок встретил нас рёвом и лязгом монет.

Девушка вела сквозь толпу, лавируя между телегами, зверями на поводках и прилавками. Я плёлся следом, но мои глаза жадно хватали цифры.

Дрейк, объезженный — 150 золотых.

Пластина виверны — 3 серебра.

Яд мантикоры — 1 золотой.

Железа скорпикора — 2 золотых.

Я замер как вкопанный. Два золотых. Два. Чёртовых. Золотых!

Железы лежали на куске мокрой мешковины. Торговец, сушёный дед с глазами стервятника, стерёг их, поглаживая кинжал.

— Кара.

Она раздражённо обернулась:

— Ну чего опять?

— Сколько таких штук мы выкинули, а?

Она моргнула. Зависла.

— Не знаю. Штук пять может. Их всегда выкидывают, они воняют. А что?

— Здесь одна такая штука стоит два золотых.

Кара перевела взгляд на прилавок и замерла. Взглянула на меня, и снова — на склизкие комки.

— Мы каждую неделю спускаем в канализацию столько золота? — спросил я тихо.

— Ну и что? — она дёрнула плечом, но голос был не такой уверенный. — Думаешь никто не знает? Гордей не дурак.

— Тогда почему выбрасывают? Портятся? Или что?

Кара помолчала, потом тихо заговорила.

— И портятся тоже. Но это не наше, Рик. Всё что в Яме — имущество питомника. Железа, хитин, шкуры, кости — всё. Подсобник не имеет права продавать. Укротитель — тоже, без разрешения Гордея. А Гордей…

Она кивнула в сторону прилавка.

— Видишь кто продаёт? Это не укротитель. Это алхимик. Ему железу нужно правильно вытащить, в течение часа после смерти или линьки, законсервировать в растворе, иначе яд распадается. Нужны инструменты, покупатели. Гордею проще зверя за двести золотых сдать, чем возиться с потрохами по две монеты. Он так и говорит — «мы не мясники, а укротители.»

Она помолчала.

— Всё равно не пойму? — спросил я. — Гордей-то почему не продаёт? Двести золотых за зверя — красиво. Но двадцать в неделю на отходах — тоже деньги.

Кара посмотрела на меня так, будто я спросил почему вода мокрая.

— Ты что, после укуса совсем поехал?