Империя Лотоса - Таша Сури

Сцепив руки, она думала о его искалеченных руках, о его искалеченном лице. Она думала об императрице с ненавистью, любовью и отчаянием, от которого хотелось почти кричать. Ты должна стать тем, что нужно империи, думала она.

Ты должна сгореть, ты должна, ты должна.

Позже, вытащив Шри из своей комнаты, Санви собралась с силами. Жрец многому научил ее в свое время, и она не станет больше его огорчать. Масло в ее сумке, кремень на поясе — все это станет ее праздником в память о нем.

Она вернулась к работе. Шахар, нагружая телегу оружием, жаловалась, что ей приходится охранять и присматривать за еще большим количеством людей.

— Какой-то тихий человек, — говорила она. — Что мне с ним делать?

Это был какой-то ахиранский человек — стражник или солдат. Формально он уже не был пленником, но никто не чувствовал себя комфортно, позволяя ахиранийцу свободно ехать к себе на родину на лошади с саблей наготове.

— Кто он? — недоуменно спросил Шри. — Еще один старейшина?

— Не знаю, — ответил Шахар, поднимая в телегу еще один ящик с оружием. — Но старейшина Бхумика, похоже, очень беспокоится о нем. — Вздох. — Еще больше проблем.

Она не жаловалась на защиту другой ахиранской женщины, Симы. Но та была возвращена под опеку принца Рао, так что, возможно, дело было просто в том, что она больше не волновала Шахар.

Санви никогда не любила Симу.

Она была такой злой и такой тихой — за исключением Шахар, которая всегда вызывала ее на поединок, а потом настаивала на том, чтобы разделить с ней лучшее вино.

Словно какая-то ахиранская дурочка, которую как грязь бросила одна из ее чудовищных старейшин, заслуживала такой доброты.

Санви хранила молчание.

Она смотрела вслед удаляющемуся городу. Деревья пипул. Белый мрамор. Ее сердце болело за все это, как болело оно и за Митула, и за все то ценное, что она решила оставить позади.

Если все пойдет по плану, она никогда больше не увидит город Харсингар.

ПРИЯ

Все они были не совсем союзниками Париджатдвипы и не совсем пленниками, поэтому Прия охотно присоединилась к Бхумике и Симе в одной колеснице, затянутой вуалью, с одним из охранников Малини, чтобы управлять их лошадьми, и свитой солдат по периметру на лошадях, чтобы присматривать за ними.

Прия посмотрела на сестру: на спутанные волосы Бхумики, на ее торжественное лицо. На то, как она отстраненно смотрит сквозь марлю занавески, не замечая окружающего мира. Вместо этого она видела что-то внутри себя.

— Если я расскажу тебе, кем ты была раньше, это поможет? — спросила Прия. — Бхумика, если я расскажу тебе об Ахиранье, о нашей семье. Это поможет?

Колесницу тряхнуло, когда она проехала над провалом в дороге.

— Нет, — сказала Бхумика. — Я попросила Дживана не говорить мне об этом. Я боюсь... — Она покачала головой. «Чего? — Прия нажала на нее.

— Он сказал мне, что я не хочу знать, что я оставила после себя, — наконец сказала Бхумика. — А то, что я знаю... — Она сделала паузу, борясь с желанием. — Я верю ему.

Молчание.

— У него все хорошо, — в конце концов предложила Сима. — Он...

больше связан цепями, чем мы.

Но принц Рао и Шахар не дадут его в обиду.

Бхумика молча кивнула и закрыла глаза.

Прия долго смотрела ей вслед, и сердце ее болело. Сима прислонилась к ее плечу и подтянула под себя ноги.

— Я знаю, — сказала Сима под нос.

— Я знаю.

Они сцепили руки. Колесница продолжала двигаться.

Советница Лата был тем, кто пришел проводить их на ночлег. Колесница остановилась — остановилась и вся армия, готовая разбить лагерь на ночь.

— Пойдем, — сказала она Прие, когда Сима и Бхумика уселись. Сима повернулась и посмотрела на нее с вопросом на лице. Но Прия не могла ответить на него. Она кивнула Лате, а затем последовала за ней.

— Я не думаю, что императрица поступает мудро, — без обиняков заявила Лата. Она не смотрела на Прию — только вела ее за собой. — Но она хочет, чтобы ты была с ней.

Прия сочла за благо ничего на это не отвечать.

В палатке Малини, одна, она чувствовала себя беспокойно. Она трогала шелковые подстилки, ощущала мягкость ковра между пальцами ног. Она трогала вещи, высыпанные из сундука Малини, оставленного Свати: шелковые сари и шкатулки с драгоценностями; книги, завернутые в ткань, и коробочки с аттарами.

Ей не следовало заглядывать в шкатулку Малини, но она заглянула.

Не стоило искать щель в основании, откуда выглядывала маленькая бумажка, но она нашла — и осторожно вытащила ее кончиками пальцев. И прочитала.

И прочла.

— Прия.

Малини была в белом, с серебряными цепями у горла и лунными камнями в ушах, с белым жасмином в заплетенных волосах. В темноте шатра она выглядела императрицей, а в лунном свете — яркой, как луна, когда она пересекла шатер и подошла к лежащей на кровати Прие.

— Каждый раз, когда я оказываюсь здесь, одна или с тобой, я обнаруживаю, что не могу прекратить поиски. Смотреть, трогать... — Голос Прии прервался, превратившись в дымку, когда она перевернула письма в руках.

— Это личное, — сказала Малини через некоторое время.

— Они адресованы мне.

— Ты разорвала подкладку моей шкатулки, чтобы достать их, — сказала Малини сухим тоном, не скрывая от Прии своих чувств — ее нервозности. Ее резкость. — Ты же знаешь, что они не для тебя.

— Ты писала мне письма, — тихо сказала Прия. Она не могла защитить себя, поэтому и не пыталась. Ее пальцы проследили за ними — растекающиеся чернила были словно пыль под ее парящими пальцами, отпечаток потерянного времени, который можно уничтожить одним вздохом, одним прикосновением. — Ты хотела дотянуться до меня. Снова и снова ты думала обо мне.

— Да, — сказала Малини. Она села рядом с Прией на кровать. Шелк ее сари шуршал.

— Ты любила меня, — сказала Прия осипшим голосом.

Пауза.

— Любила, — наконец сказала Малини.

Прия медленно кивнула. Опустила взгляд на письма.

Тишину нарушил голос Малини.

— Если бы ты писала мне письма... — Кончики ее пальцев коснулись бумаги Прия. — Скажи мне, — сказала она. — Скажи мне, что бы ты написала.

— Дорогая Малини, — сказала Прия через некоторое время. — Я не умею писать письма.

Раздался негромкий смех.

— Хорошее начало, — сказала Малини. — Но я знаю, что ты умеешь писать больше.

— Ты сказала мне, что я не умею писать стихи.

— Правда?

Тон Малини был легким, как лист, оставляющий рябь на воде.

— Как хорошо я лгу.

Прия посмотрела