Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута

– То есть, – Таська выпустила Берову руку, – на поверхности я – корова?

– Вот я о том, братан, и говорю! С бабами всегда так! Слово скажи, а они тебе десять и все одно виноватым сделают. – И отступил под защиту Яшки.

– Яшка осознал свое несовершенство, – поспешил вмешаться Иван, предотвращая грядущую смуту в рядах соратников, – и еще ему понравилась корова, вон та, белая…

– Не люблю блондинок, – присоединилась к общему мнению Таська, – такие стервы обычно…

– …а она на него и не смотрит. И на Тошку тоже не очень, но ему пофиг, ему она не очень нравится. Ему вон та темненькая больше. И рыжая еще. И та, в сторонке, с пятнышком на лбу. Короче, он у нас ни фига не однолюб…

– И это хорошо. – Таська взяла Менельтора за рог и дернула. – А ничего, что дома у нас целое стадо, а? Одиноких, несчастных…

– Радуется, – перевел Найденов.

– Тому, что одинокие и несчастные?

– Тому, что целое стадо… А Яшка не радуется. Его там всерьез не воспринимали. И белая тоже.

Все опять посмотрели на белоснежку, которая, ощутив этакое внимание, повернула голову. И главное, движение было такое, полное чувства внутреннего достоинства, царственное даже.

– Нет, точно не люблю блондинок, – решилась Маруся. – Даже корова, а глядит…

– Яшка говорит, она хорошая!

– Ульбекской породы. – Таська прищурилась. – Помнишь, мы смотрели? Из новых… Тоже магмодифицированная, с повышенной удойностью. И выносливая очень. Было бы неплохо прибрать… Чья она вообще?

– Наша, – решительно ответил Найденов, – мы ее того… затрофеили. Трофеи – это ж святое!

Корова фыркнула и столь же царственно отвернулась.

– Говорят, очень умная порода, – задумчиво произнесла Таська и Бера за руку дернула. – Сделай что-нибудь!

– Что? – удивленно спросил тот.

– Не знаю! Что-нибудь! Мир спас, а тут всего-навсего корова…

– Вот если ее спасти надо будет, я готов… Вань! Ты ж эльф! Ты должен в коровьей психологии разбираться. Что ей надо?

– Господи, да впечатление на нее произвести надо! – Юлиана отступила. – Такое… чтоб внушал. А он пока не внушает.

Яшка окончательно поник.

– Исправим, – пробормотала Василиса. – Стой смирно. Надо смотреть, от чего плясать. Шерсть отрастить в ближайшее время не выйдет…

– Если Ваньку попросить и с самогоночкой, – Найденов вытащил прядку, которая норовила свиться в колечко, – то очень даже может…

– Нет. – Иван затряс головой. – А если наоборот?

– Наоборот? Наоборот – тоже вариант. Пойдем на контрасте. Так, мальчики, я тут с одной милой девушкой познакомилась… Сейчас. Никуда не уходите!

– Может, лучше того… воспользуемся? – шепотом спросил Найденов, когда лысая девица отошла. – Пока не вернулась… Что-то она меня пугает.

– Рог надо на место вернуть. Вань, ты не можешь?

– Боюсь напортачить. Там ведь живое, а из меня ж пока маг… примерно, как и эльф, – признаваться в собственной никчемности не хотелось, но тут без вариантов.

Хуже будет, если согласится и сделает криво. Это ж Яшка.

– Я могу попробовать. – Бер потер руки. – Если, например, железный сделать? А потом посеребрить или позолотить…

– Металл, – донеслось со спины. – Только голый металл как высший символ брутальности.

Незнакомая очень строгая девица чем-то напомнила Ивану учительницу хороших манер, нанятую бабушкой в надежде те самые манеры привить.

– Глафира. Кнопочкина, – представила ее Василиса. – Мы вместе под сценой прятались. – Хорошая рекомендация по нынешним временам. – Она личный менеджер и специалист по продвижению и брендированию.

– Интересный типаж… – Специалист чуть нахмурилась. – Извините, линзы выпали…

– Это бык, – пояснил Найденов, настороженно за нею наблюдая.

– Я вижу не настолько плохо. И поверьте, бык – не самое страшное, что может встретиться в шоу-бизнесе. Сделаем. Значит, рог нужен максимально брутального образа. Сталь или железо. И не надо пытаться сделать его под настоящий. Фальшивка всегда видна, а нам оно надо? – Яшка, Менельтор и Найденов дружно покачали головами. – Вот, стало быть… Надо только Элю найти. Лучшего визажиста я не знаю, а знакома со многими… – Она огляделась и сказала пререшительно: – Работаем!

Желающих возражать не нашлось.

Калегорм искренне старался не заснуть.

Жалких остатков сил, которые стремительно таяли в пропитанном тьмой месте, хватило, чтобы держаться на ногах. Он даже какое-то участие в дискуссии принял, а потом тихонько отступил в сторонку. И еще. И открыл тропу.

Та вывела к краю конопляного поля, и Калегорм с наслаждением опустился на чистую траву. Синеватые стебли склонились над ним, запахло свежим хлебом и молоком, и он закрыл глаза, позволяя утомленному телу провалиться в сон, правда, без особой надежды, что оно-таки провалится.

Вот только взяло и получилось.

Он точно знал, что спит, и удивлялся, и радовался, и надеялся, что сон будет длиться вечность.

Продлилось до полуночи, потому что спать на траве стало холодно, и еще комар сел на ухо. Калегорм его прихлопнул, но, кажется, слишком резко.

Больно. Он и вскочил.

– А я думала, – раздалось рядом, – что эльфов комары не кусают.

– Кусают. Но принято делать вид, что нет.

– Почему?

– Понимаете, это… вредит концепции бессмертных и великих, – признался Калегорм. – С одной стороны, перворожденные, а с другой – комары. Как-то оно не вяжется. А вы тут что делаете?

В свете луны Любима выглядела бледной и хрупкой.

– Вас стерегу.

– Зачем?

– Мало ли… Девочки ушли и вернутся не скоро. У них там костры, гуляния, ярмарка… Коровы и те собрались. Даже Стас с Аэной и этим, другим мальчиком.

– А вы остались?

– Я как-то… Сложно. Я так давно спала, а теперь будто потерялась. Дочка выросла. И совсем не похожа на ту, которую я во сне придумала. И Тася выросла. И тоже не похожа. И все-то вокруг другое. И мне страшно.

– Почему?

– Молока хотите? Я принесла. – Любима протянула горшок. – И хлеб. И сыра тоже. Подумала, что вы, наверное, голодны.

Голоден. И главное, чувство это, ноющее, тянущее, очень Калегорму нравилось. Оно было ярким, отчетливым, а молоко пахло травами.

Хлеб. Сыр. Конопля.

– Сложно все. И сказать особо некому, потому что получится, будто жалуюсь. А на что мне жаловаться, собственно говоря? – Любима сидела, скрестив ноги. – Я жива, все проблемы проспала, а теперь проснулась, когда снова все хорошо или почти хорошо. Мне сказали, дочь замуж выходит, в перспективе. И племянница…

– Вас это не радует?

– Радует! – вскинулась Любима. – Конечно радует. Просто обидно, что я опять все пропустила. И словно бы ни при чем.

– Опять?

– Меня всю жизнь опекали. Оберегали, жалели… Дед, Вася, остальные. Я была маленькой и слабенькой, и потому меня ни к чему серьезному не допускали. А я и не стремилась особо. Зачем? И так хорошо. Меня все так любили, что я просто не могла представить, что может быть иначе. Что не