Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

мне до пояса. Да и во всём остальном отличалась необыкновенной изящностью — если не считать непропорционально большой головы. Огромны были и глаза, словно светившиеся изнутри. На ней было скромное серое платье до самых ног, а на голове — нечто вроде тройного пучка.

Сомнений не оставалось: передо мной была эйдетка. Как ты знаешь, дорогой Хахмед, прежде мне ни разу не доводилось встречать женскую особь этой формы жизни. Её кожа казалась мне ещё прозрачнее, чем у эйдетов-мужчин вроде тебя, а глаза, если мне не изменяет воображение, светились ещё ярче. Её голос, отныне звучавший не у меня в голове, а из её рта, был светлым, высоким и приятно мелодичным, но вместе с тем решительным и уверенным — почти властным.

— Меня зовут Нефеления Стриж, — коротко представилась она. — Обойдёмся без дальнейших любезностей. Что вы Хильдегунст фон Мифорез, мне, разумеется, уже известно.

— Из моих мыслей? — спросил я, вероятно, несколько слишком укоризненно для начала беседы.

— Нет, я охотно общаюсь мысленно, но без разрешения читаю мысли лишь в неотложных случаях. Так поступать не принято. Чтобы понять, что вы житель Линдурмфеста, не нужны выдающиеся сыскные способности, верно? А чтобы опознать в вас Хильдегунста фон Мифореза, достаточно прочесть ваши книги, в которых вы так любите печатать собственный портрет. Впрочем, нет — мне хватило одного взгляда на ваши гетры, — сказала эйдетка.

Нефеления Стриж

— Мои гетры? — изумился я. Да что всем вечно понадобилось от моих гетр?

— Именно! — ответила она. — Это гетры из кожи радужной саламандры фирмы «Хукнагель и Земпфт», верно? Сшитые на заказ, исключительно для вас, потому что готовые гетры вам не подходят. Вы писали об этом в третьем томе своих мемуаров. Вашим портным по гетрам был легендарный Хокурт ван Йокель, изобретатель двойной гетряной шнуровки, которой снабжены и ваши гетры. Лишь одна ящерица с Линдурмфеста носит эти исключительные ножные одеяния. А именно вы.

Возразить мне было нечего. — Что ещё вы обо мне знаете? — спросил я, впечатлённый.

— Что ж, посмотрим… — как-то выжидающе ответила Нефеления, и её глаза словно засветились ещё ярче. — Вы страдаете бронхиальной аллергией, верно?

— В самом деле, — подтвердил я. — Вы можете это услышать?

— Нет, увидеть.

— Вы видите мои бронхи?

— Нет. Я заметила выпуклость в левом кармане вашего жилета. Это безошибочно узнаваемая форма камфорного ингалятора. А вот что я могу услышать — по вашему дыханию после подъёма по лестнице, — так это то, что ваша болезнь бронхов психосоматическая. С бронхами-то у вас всё в порядке. Вы ипохондрик, верно?

— Туше! — воскликнул я. — Впрочем, это мне уже сумел прямо в лицо сказать один эйдернорнский кучер. Больше вы ничего обо мне не знаете?

— Что ж, вы интересуетесь гумдуделями, верно? Сколько их сейчас в ваших террариумах? Четыре дюжины?

— Откуда вы это знаете?

— Это можно учуять: от вашего плаща разит мочой гумдуделей. Опрыскивайте его сиреневыми духами сколько угодно.

— Но откуда вам известно точное число? — Вот это и впрямь меня ошеломило.

— Несколько недель назад вы унесли живого гумдуделя из «Рыбы-факела». Уж наверняка не затем, чтобы съесть его дома, верно?

— Похоже, об этом уже успели раззвонить.

— Поскольку в террариуме каждого гостиничного номера обычно находится лишь одно животное, — продолжила она, — я предполагаю, что при средней скорости размножения гумдуделей из двух сведённых вместе экземпляров к настоящему времени должно было получиться сорок восемь. Нужно лишь сосчитать в уме.

— Может, и так, — сказал я. Считать гумдуделей я давно перестал. — А ещё что-нибудь чуете?

— Не чую. Но вижу. Например, что вы предаётесь кракенфику.

— Это было нетрудно, — ответил я. — Видно, и это понемногу успело разнестись.

— Да, но я могу прочесть это и по вашей внешности.

— По чему же?

— Вы двигаетесь как профессиональный кракенфикер. У них всегда чуть опущено правое плечо: они любят разгружать ударную руку, пока та не понадобится. Это называют плечом кракенфикера. Вы даже не замечаете, а это видно.

— Вот как, — пробормотал я и невольно повёл своим плечом кракенфикера.

Нефеления пронзительно посмотрела на меня. — И у вас, похоже, развилась известная зависимость от ураганного хлеба, верно?

Теперь я и вправду почувствовал себя пойманным с поличным. — Это, э-э, я, к сожалению, должен признать, — ответил я. — Откуда…?

— По дрожи вашей левой лапы! — тут же перебила она. — Это безошибочный признак передозировки. И нервный тик в уголке левого глаза — тоже характерный симптом.

— Впечатляет, — вынужден был признать я.

Нефеления отмахнулась. — Ах, это всего лишь немного эйдетской комбинаторики. Вовсе не волшебство и, по правде говоря, не так уж трудно, если у тебя три мозга. Нужно только умножить каждую улику на все её варианты, затем разделить полученное число само на себя и наконец вычесть неопределённости — и тогда почти всё можно установить с достоверностью в девяносто девять целых девять десятых процента. Я просто немного комбинирую, вот и всё. Но оставим вежливую болтовню! Вы, вероятно, даже не знаете, зачем вы здесь, верно?

— Ну… Причин, приведших меня сюда, целый ряд.

— Вам так кажется. Но в действительности вы здесь по одной-единственной причине: так захотели маяки.

— Маяки? Что вы хотите сказать?

— Именно то, что сказала. Вы приехали на Эйдернорн из-за маяков, а не из-за своих болячек. С тех пор как ступили на остров, вы идёте маячным путём. Вы поддались маячной лихорадке. И у вас был маячный момент.

— Откуда вы всё это знаете? — испуганно спросил я.

Нефеления улыбнулась. — От одной очень болтливой ужаски. Но сейчас это не важно. Вы постучали в несколько маячных дверей сверх меры — и вот уже сидите на крючке. С той минуты, как вы вошли в первую башню,