Горицвет - Диана Чайковская

вместе с Тихомиром, добавили удачи, полынного запаха и святой воды с куском серебра. Такая защита должна была уберечь от любой невзгоды и недоли, не будь помянута в добром деле.

– Ищите себе чести, а князю – славы! – весело выкрикнул Тихомир, воодушевляя войско. – Так было и так будет!

Очередная волна шума. По воздуху пролетела червонная нитка бус и упала в шаге от воеводского коня. Тот обернулся и наградил девку широкой усмешкой. Она зарделась и сразу же затерялась в толпе. Сколько надежд, ожиданий, радости и веры! Страха, что сжимал Воиславу горло, было больше. Что, если он вернётся с позором?..

«Нет», – он до боли сжал зубы.

Лихобор старше, яростнее, грузнее, но лучше ли в бою? Вряд ли. Когда они сражались на мечах, побеждал то один, то второй. Воиславу удавалось уходить от ударов, проскальзывать меж лезвием и рукой, прыгать по-волчьи и выскакивать из-за спины.

– Жалкий перевёртыш! – однажды выплюнул Лихобор. Его меч ударился оземь и остался лежать.

Воислав не знал, звериная это сила или собственная. В то утро ему пришлось молча уйти со двора. Сольвейд сказала, что брат злится по иной причине – не может простить, что младший братец женился раньше, да ещё и на хорошенькой дочери конунга, которая выбрала его сама.

Лихобор брал земли кровью, жестокостью и силой – что же может противопоставить ему Воислав? Хитрость? Не выйдет без волков. Честный бой? Отважную, отчаянную глупость? Он не знал и, если честно, не хотел даже близко подходить к ответу.

Впереди появились крепкие ворота, стражи вокруг них было полным-полно. Они оценивающе глядели на выходивших воинов и особенно – на Воислава. Догадывались: нелегко ему будет в походе, первый раз всё-таки и, если помилуют боги, не последний.

Он приготовился пустить коня вскачь и пролететь соколом дальше, туда, где ждала конница, как вдруг город заволокло смарагдовым туманом. Исчезли забороло, гудящая толпа, лошадиный топот, громогласный стук щитов – всё потонуло в болотистом мареве. Пахнуло гнилью, кровью, палёной кожей и кострами, будто где-то рядом сложили громадный курган. Воислав завертел головой: не видать!

– Тихоми-ир! – голос скользнул по пелене и пропал.

– Видишь-ишь-ишь, – чужой шепоток выскользнул из тумана.

– Ты видишь-ишь-ишь, – вторил ему другой, такой же хриплый, старушечий.

Конь тревожно заржал и попятился. Воислав привстал и всмотрелся в туман. Из-под зелени выступали две тени – сгорбленные женщины в истёртых рубахах. С их шей свисали тяжёлые чёрные бусы. Они приблизились, позволив ему разглядеть себя.

Воислав принялся вспоминать защитные заговоры, да никак не мог отыскать подходящий. А старухи скалились, показывая беззубые рты. Их очи скрывали серые тряпицы, намотанные абы как.

– Ты знаешь, что будет дальше, – шепоток кольнул уши. – Знаешь-ешь-ешь.

За спиной послышалось хлопанье крыльев. Карканье стало пронзительнее, будто птицы пытались докричаться до глубин его сердца. Болотное марево потемнело, сменившись дымом. На лбу выступили капли пота. Воислав схватился за горло и закашлялся. Как тяжело!

– Рать на рать – тебе ль не знать, подними к лицу свой меч, – с каждым словом чужой заговор становился громче, – будет битва, будет сеча, крови чёрной круговерть, а потом – Морана-Смерть.

– Убирайтесь! – Воислав вскинул голову и правда схватился за рукоять меча. – Пошли вон, навьи твари!

– Твари? – удивлённо выдохнула первая.

– Твари? – переспросила вторая. – Мы-то – твари?

– Твари будут на пожаре, а пожар – в твоей крови, – очередной заговор пробился сквозь гарь.

Воислав вдарил коня по бокам, но тот не послушался. Пришлось повторять ещё и ещё, пока он не пересилил себя и не помчался прямиком на старух. Те растворились в дыму, а через миг Воислав выехал за ворота. Гул голосов обрушился на него вместе со знакомыми запахами. Сталь, пот, хмель, полынь и дорожная пыль – всё то, что сопровождало рать. Никакого костра и навей.

– Запропастился ты куда-то, княжич, – буркнул Тихомир. – Наши-то отъехали на добрую лучину. Я уж думал…

– Догоним, – тихо бросил Воислав.

Уродливые старухи стояли перед очами, будто желая сбить с пути. Отчего-то вспомнились рассказы кощунов о Карне и Желе – двух сёстрах, что сопровождали всякое горе. Они выглядели похоже и говорили те же слова из старых песен.

«От лучины к лучине не легче, – мрачно подумал Воислав. – Навьи совсем разошлись, уже и обереги не помогают!»

Любая мавка могла принять облик богинь и подшутить над ним, потому что чуяла: сомневается, думает, не повернуть ли. В похожем его чуть не обвинил Тихомир. Договорить не договорил, зато косился с любопытством. Воислав был уверен: чуть что – сразу отправит гонца отцу и Лихобору. Не верит, видите ли, что княжич чего-то стоит. Он почти поймал нить воеводских мыслей.

И это распаляло жажду, убивало сомнения. Воислав, не щадя коня, рысью прорвался к первым рядам. Горе тому, кто встанет на его пути, даже если это будут богини печали и слёз.

От детского плача сжалось сердце. Андруш бросился к захудалой избе, от которой остались стены да укрытый листвой порог.

– Не ходи! – кричали мужики. – То игоша под порогом скребётся! Мать-то померла прошлой весной, а он всё зовёт.

Тёмный люд, по-другому и не назовёшь. Бормоча молитву и держа наготове крест, он пересёк старый тын и замер. Из-за дырявого порога выглядывала лохматая голова. Оно не было похоже ни на младенца, ни на зверя – скорее на неведомую тварь или беса.

– Прочь! – пальцы Андруша сжали крест. – Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его[9].

Тварь зашипела и вылезла на свет. Припав на четыре мохнатые лапы, она выпучила глаза и покосилась на него так, будто перед ней было нечто чуждое и страшное. Надо было взять святой воды – жаль, не додумался. Андруш крутанулся на месте, ища, чем защититься. За тыном столпились мужики: одни тихонько подбадривали, другие кричали, чтобы бежал и не оборачивался. Да разве ж можно оставить такое?!

– Ма-атушко! – тварь открыла пасть и протяжно завыла. – Ма-атушко!

Андруш невольно попятился. Среди мужиков мелькнуло знакомое лицо. Он подумал, что привиделось – откуда тут взяться Горяне? А та скакнула через тын, задрав подол, подбежала к чудищу и произнесла:

– Стоит на воде дуб, а на дубу том сидит сорока и считает сорочат. Первого звала Жданом, второго – Гранком, а ты у нас будешь Третьяком. Слово сороки-матери – что камень, потому так есть и так будет. – Выдохнув, она завалилась на траву.

Тварь заплакала ещё сильнее и… начала