Горицвет - Диана Чайковская

Боже, она ведь и впрямь верила, не притворялась! И ворожба помогала ей видеть. Просто Горяна не знала истинного Бога и оттого принимала посланников ада за богинь. Наверное, они решили запутать и запугать несчастных, чтобы те убедились в своём бессилии и пролили больше крови на потеху дьяволу.

– Мы не дадим себя в обиду, – Андруш тепло улыбнулся. – Посмотри вокруг: тебя окружают храбрые люди. Я думаю, – он перебирал слова, стараясь не задеть и без того напуганную девку, – они сильнее. Все вместе.

Как же ему хотелось сказать, что Бог поможет и защитит! Только проповеди для ведьмы – что ножи по сердцу. Разозлится и снова начнёт спорить.

– Не понимаешь, – Горяна устало вздохнула. – Да ты и не должен. Не нужно утешений.

Остаток пути ехали молча – до первого привала. Ночь застала их далеко за пределами Житнего Града. Ворота скрылись за широкими полями и перелеском, оставив им долгую дорогу на юго-восток.

Цена веры

Округлая луна катилась по звёздному покрывалу, рассыпаясь на бледные лучики. Они играли с рыжеватой листвой, что хрустела-шелестела, напоминая Сольвейд об одиночестве. Когда войска вышли из Житнего Града, на небе висел овал, у которого словно отгрызли бок. Луна убывала, махала тонкими руками на прощание, прежде чем превратиться в серп и возродиться вновь.

Третья седмица – никаких вестей. Слухи ходили разные: и о скорой победе Воислава, и о его погибели. Сольвейд всё чаще слышала второе и догадывалась: всему виной Лихобор, желавший очернить брата в глазах князя. И не только.

– Нам запретили сказывать тебе домыслы, – вполголоса говорила чернавка. – Мол, нечего зазря волновать молодую княжну. Вернётся муж – сама узнаешь, а коль не вернётся… – её губы дрогнули, – …что ж, доля у него такая, видать.

Сольвейд не без труда скрыла удивление. Ой ли? Кто, как не теремные, знают, что безвестие – хуже дурных вестей? Живёшь подвешенная, кусаешь руки, готовая любому гонцу щедро заплатить. Только не дойдут – сгинут или откажутся вовсе.

– Хорошая у него доля. – Сольвейд высоко подняла голову. – Славнее я не видела.

Чернавка нахмурилась. Вторую седмицу она начинала разговор о Воиславе, о сглазах, что легли на него, как шёлк на девицу, а затем вплетала в речи Лихобора. Только не на ту напала. Сольвейд сразу поняла: щедр княжич, подкупил старуху. Ну и пусть. Прогонять её ни к чему. Приведут другую, такую же, ну, может, помоложе. А слова будут всё те же.

– А я – видала, – заговорщицки выдала чернавка. – Старшому на роду написано стать великим князем и топтать вражеские земли: королевство – одним сапогом, степняков – вторым. А там и до этих, – она махнула рукой, имея в виду, видимо, заморскую империю, – бешеных и пустынных, руки дотянутся.

– Загребущие, словно звериные лапы, – усмехнулась Сольвейд. – Как бы его самого не потоптали, а то ведь знаешь, как оно бывает. Хозяин – с возу, а воз – пропал. Так у вас говорят?

– То слабый хозяин! – возразила старуха. Её так тряхнуло, что аж седые косицы колыхнулись. – А у нас славный будет, щедрый!

– Что ж ты князя раньше времени в домовину кладёшь, – пожурила её Сольвейд. – А если скажу кому, а?

Чернавка тут же выронила гребень и упала на колени с причитаниями. Оговорилась! Ну да с кем не бывает – стара уже, оттого и голова не так ясна, как раньше.

– Не бойся, не скажу, – смягчилась Сольвейд. – Только не сватай мне больше Лихобора. Я всё-таки мужняя жена, а второго брать не стану.

Оправданий Сольвейд не желала – знаком наказала выйти. Слёзы старухи её неплохо повеселили. Хотя бы в страхе она не притворялась, чего нельзя сказать об остальном.

А что бы сталось с Лихобором, предложи ему Сольвейд стать вторым? Не полюбовником, а мужем, но с оговоркой: уступай, мол, Воиславу, считайся с ним, ведь первый тут он. О, страшно представить! Тогда княжич наверняка ударил бы её или взял бы силой, несмотря ни на что. Точнее – попытался бы.

Сольвейд принялась перебирать синие бусы и думать. Надо было делать что-то с буйным нравом княжича, с пылкостью, которую он расточал чужой жене. Она текла по коже, как лава, которую Сольвейд приходилось видеть издалека. В переливы Пламень-рек всякий конунг уводил своих людей подальше и наказывал держаться возле воды.

Луна качнулась, дрогнуло звёздное покрывало, словно приподнимая полог. За порогом послышались шаги. Неужели Лихобор? Нет-нет. Рука Сольвейд потянулась к белоснежному рукаву, за которым был припрятан нож. В дверь постучали, не сильно, но настойчиво.

– Княжно? – раздался голос стражника.

– Славного вечера, – отозвалась она. Пальцы нащупали рукоять и вцепились в неё изо всех сил.

Дверь приоткрылась. Стражник низко поклонился и заговорил:

– К тебе тут какая-то девка просится. Говорит, у неё есть вести от твоего мужа.

Сольвейд облегчённо выдохнула. Гора свалилась с плеч! И всё-таки нужно что-то сделать, пока Лихобор окончательно не запугал её.

– Впускай, – повелела она.

А сама высвободила руку и растянулась на лавке, величаво расправила плечи. Запели заушницы с льдистыми каменьями, зашуршала рубаха. Сольвейд только теперь поняла, до чего же славно переливаются жемчуга в золотистом свете лучины. Пожалуй, ради таких тканей и шитья действительно можно убить. Не стоит, конечно, но – можно.

Незнакомка вплыла в светлицу, словно первый луч Даждьбога. Серая рубаха, красная полоса у подола – ничего необычного, но стоило всмотреться в бледное лицо, как Сольвейд тут же перенесло к морю. И разбивалось оно о скалы, и с шипением звало, и обещало выткать чудную ладью, у носовой фигуры которой – лик матери…

– Меня называют Млешкой, – не сказала, почти пропела гостья. – И я соврала тебе. У меня нет вестей от твоего мужа, княжна.

– Зачем? – Сольвейд нахмурилась, отгоняя наваждение. Море-то вилось далеко.

– Я пришла, потому что тебе нужна моя помощь. – Девка пожала плечами и коснулась медных прядей, в которых запрятались чёрные и белые перья.

Сольвейд бросила взгляд на её шею и поняла, что не ошиблась, завидев бусы из птичьих костей и блеклых жёлтых каменьев. Млешка улыбнулась, хищно так, полушутя.

– Нелегко быть орлицей в чужом гнезде. – Она склонила голову набок. – Возьми меня к себе, княжна, авось пригожусь, а?

– Откуда мне знать, что ты не врёшь? – Сольвейд прищурилась. Хоть в её роду уважали ведьм и пили