Горицвет - Диана Чайковская

жизнь, оставив пустое тело, или ещё чего. В главном она убедилась: нечисть боялась Андруша. Если натаскать, дать немного знаний, то можно вылепить славного охотника, который не побоится дойти до богами забытой деревушки и разложить саму Айнэ-пряху по косточкам и нитям.

– Где полотна ткутся, где во́роны несутся, где волхвы смеются. – Тело навки закачалось. Горяна обернулась и увидела, как из её очей сочится мгла, каплями шипит на соцветиях и уходит глубоко в землю. – Где ты и где твоя госпожа?

– Где?

– Где?

– Где? – посыпалось отовсюду.

– Замолчите! – Горяна не выдержала и топнула ногой. Зашелестела трава, закричало вороньё где-то вдали, заплакали Карна и Желя громче прежнего. Казалось, изнанка разорвалась и впустила тварей из иномирья к живым.

Поднялся ветер. Навки с хохотом пустились в пляс, нечисть помладше затопала по земле лапами. Охи, вздохи, улюлюканье заполонили всё, сдавили грудь. Горяна схватилась за горло, ловя хоть каплю воздуха – свежего, живительного. Пахнуло лишь болотом и гнилью.

– Да святится имя Твоё, да приидет царствие Твоё. – Чужой голос разрубил полотно. Навьи зло зашипели и потянулись к Андрушу, чтобы схватить. Не вышло – тот прошёлся по кругу, продолжая: – Как на земле, так и на небе! Аминь!

Горяна не осталась в стороне: не успев прийти в себя, распахнула суму, выудила мешочек с полынью и щедро сыпанула, приговаривая:

– Стоит дуб-стародуб, а на том дубу сидит птица да считает: раз – забрала, два – забрала, три – забрала. Так и вас всех Морана-Смерть заберёт, пожнёт души да запрячет на изнанке.

Нечисть развеяло по ветру – теперь лишь отголоски злого шипения разливались вместе с полынным запахом и молитвами Андруша. Горяна устало выдохнула, вытерла пот со лба и пошла к костру, чтобы согреть окоченевшие пальцы. После соприкосновения с изнанкой и навями её подмораживало. Неудивительно, ведь Смерть не терпела живых рядом со своими слугами.

– Вот так вот. – Она выдавила улыбку. – Придётся теперь полынь собирать, пока стоим.

– А что оно было хоть? – полушёпотом спросил мужик, одними очами указывая на место, где стоял Андруш. Вот уж кто любил своё дело: нави ушли, а он всё бормотал и бормотал, будто собирался заставить мать сыру землю изгнать их навсегда.

– Полевые навки и младенцы, которых в поле вынесли, да так и оставили, – объяснила Горяна. – Больше всё-таки навки, а те так, пищат только.

– Не к добру в походе такое, – скрежетнул зубами купец. – Ты, девка, постарайся уж. Нам бы победить да княжича сберечь.

Горяна подняла голову и окинула взглядом шатры. Карна и Желя всё так же висели над ними двумя длинными тенями, но помалкивали. Стало быть, нынешняя ночь будет спокойной.

Андруш вернулся мрачнее Перуновой тучи. Тяжкие думы аж выступали на лбу. Неужели наконец-то понял, во что ввязался? Горяна протянула ему отвар на меду и травах.

– Ведьмино варево? – с недоверием хмыкнул он.

– Помочь хочу! – тут уж она не выдержала. – Думаешь, в походе только живых бояться стоит? Да посмотри же, ещё сечи не было, а у тебя уже ладони дрожат!

И отвернулась. На очах выступили горькие слёзы от обиды. Многое он умеет, но никак не возьмёт в толк, что нечисть под боком – то одно, а отвары, травы и исцеляющие заговоры – совсем другое.

– Ты это, девку не обижай, во, – вклинился один из сидящих рядом мужиков. – А то не погляжу, что тоже навок гонишь.

Андруш осторожно принял канопку[11], сделал глоток. Странно глянул на отвар, так, будто впервые видел мёд. Мужики одобрительно захмыкали и принялись вспоминать оставшихся жён и дочек. На степь надвигался закат. Лучи Даждьбога мягко ложились поверх пожухлой травы, вдали тихонько пела речка вместе с одинокой русалкой. Переливчато, складно – о том, как спокойно живётся на илистом дне.

– Мы с навями не заодно, – тихо сказала Горяна. – Я боюсь их. Потому и хотела остаться при этой вашей, – малознакомое слово до сих пор косо ложилось на язык, – церкви. Там они не тронут, хотя хозяин ваш радушием не балует. А с тобой-то поспокойнее, но как шагнёшь в сторону, аж страх берёт.

Андруш вернул ей опустевшую канопку, вытер с губ остатки медового варева и мягко, будто боясь обидеть, произнёс:

– Заблудшая душа.

Остаток вечера прошёл в молчании. Закатная кровь сменилась мглой, отплясывающей в травинках. Шатры запылали сильнее – костров у пригорка было видимо-невидимо, будто княжич собрался пировать. Там звенели мечи и мониста, плясали девки, хохотали воины, рассказывая о былых походах.

Что им-то, верным дружинникам? Таких берут в плен и продают задорого родным. Другое дело – простой люд, ночующий под небесным полотном. Воинов без гривен на шеях, дорогих сапог из сафьяна, мечей со знаками рода не щадили, как и простых девок да мужиков, что заправляли обозами. Ни княжичу, ни его страже не было до них дела. С другой стороны, их-то никто и не заставлял идти – сами потянулись, решив поддержать младшего.

Той ночью Горяна жалась поближе к Андрушу, боясь всего на свете – от Айнэ-пряхи до степняков и хмельного мужичья. Едва слышно она молилась Мокоши-матери, прося заступничества, но властна ли их богиня на чужой земле? Впрочем, молитвы уж точно не будут лишними и – ах, как же ей хотелось в это верить! – защитят от пекучих речей Карны и Жели.

Много ли времени нужно хану Ртыю, чтобы собрать войско и встретить врага достойно? Меньше, чем предполагал Воислав. Стоило им двинуться поближе к берегу, как нагрянула лихая степняцкая конница, взвились над полем, берегом и рекой стрелы. Ничто не могло скрыться от их стальных жал – оставалось только обороняться и потихоньку идти вперёд.

Стрельцы[12] немного прикрывали конницу, звеня тетивами наперерез врагам. В какой-то миг Воислав потерял терпение и ринулся с дружиной прямо под железный дождь. Отовсюду послышались оглушающие крики. Витязи налетали на степняцких мужей, били, падали сами, вертелись в седле, чтобы прикрыть спину. О, как они дрались!

– Защищайте княжича! – послышался крик Тихомира сквозь гул.

Ещё чего! Меч Воислава заплясал, принимая чужие удары. Хорошо, что Ртый разодел своих людей легко – без крепкой брони проще сносить головы. Конь запрыгал, притаптывая тела. Славный! Не зря взял его, хотя, признаться честно, хотел приберечь.

Воислав успел свалить с седла троих, прежде чем на него ринулось вдвое больше. Видать, признали княжича. Он развернул коня и метнулся вправо, поближе к своим. Вовремя – на прежнее место упали стрелы, пронзив чью-то плоть. Брань, кровь, железо на железо. Не было времени