Горицвет - Диана Чайковская

Он старался не думать о пирующих воинах, о том, что победа снова принесёт неверие и закружит в хмеле, да и неважно это. Они стали родными здесь и сейчас. Братались, обнимались, хватались друг за друга, кормили ослабленных, утешали сломленных. Кто-то клятвенно заверил, что, если выживет, непременно придёт в храм и помолится. Да, среди горы трупов поднимались ростки Божьего царства – первые проблески, которые приведут княжество к свету.

Андруш заглядывал в самые дикие сердца, поддевал нити и просил:

– Будьте добрее и терпимее. Помните: завтра вашего брата может не быть среди живых.

– А как быть с убийством врага? – Старый витязь с поредевшей бородой и шрамом на щеке прислонился к его локтю и глянул исподлобья. – Разве твой Бог не запрещает бить и сечь?

Извечный вопрос! Имперские послы тоже пытались подловить отцов Церкви с помощью подобных противоречий. Щурясь, они долго заговаривали зубы, затем, как бы между делом, спрашивали. Андруш хорошо выучил ответы, чем и воспользовался теперь, сказав:

– Если твоя душа на одной чаше весов, а душа врага – на второй, то придётся выбирать. Вряд ли Бог станет винить своих чад за желание выжить. Но если тебе довелось пролить кровь, покайся, замоли грехи, заплати семье убитого.

– О как! – витязь присвистнул. – Ну уж нет, такое мне не по нраву. Я лучше вено[13] за хорошенькую степнячку отдам.

Волна смеха прокатилась от костра до шатров. Андруш поджал губы и отвернулся. Он понял шутку: никто не станет платить за то, что можно забрать даром. Да и они, выходцы из княжества, думали, будто стоят выше полевых дикарей. Объяснить бы, да разве поймут?

Вернувшись в шатёр, он тихонько вздохнул и прикрыл глаза, проваливаясь в сон. Хватит забот на сей день. Пусть об остальном позаботится Господь.

Весь день Сольвейд ходила сама не своя. Околдовали её, отравили слухами, поселив в сердце смуту. А как хвалилась утром, мол, камень-скала она, не позволит ни ведьме, ни прочим влезать в ум-разум! Теперь разве что над собой посмеяться стоило – уже несколько раз Сольвейд порывалась послать за Млешкой, да сдерживалась из гордости. Нечего сразу приближать, пусть потомится за простым трудом, подумает, прежде чем над княжной насмехаться.

Не понравились ей смешинки в очах чужачки. Челядинка оставалась челядинкой даже со знаниями и чарами. Княжна – выше, там, где удача и ясное солнце. А любопытство жгло!

Сольвейд метнулась к стене, услышала топот и шуршание тканей, поняла: вот-вот придёт теремная чернавка, будет готовить её к пиру, сказывать про удачу Лихобора, который – невиданное дело! – голыми руками уложил тура перед воротами Житнего Града. О том же говорили сенные девки и стражники за дверью. Не зря князь Яро гостей к вечеру собирал! Показать хотел, похвастаться.

Сольвейд скрипнула зубами, застонала от негодования – и распахнула дверь, повелев гридям привести Млешку немедля.

– И никого не впускать! – бросила следом и, усмехнувшись, добавила: – Кроме мужа моего, если тот вдруг вернётся милостью богов.

Ещё один плевок в сторону Лихобора и его прихвостней. Заслужил, поганец! Пожалуй, она и верхнюю рубаху новую надевать не станет – покажется в старой. Ежели спросят – скажет, мол, нечего жене без мужа рядиться. Пусть хоть сжирает её очами, точно ящер – купальских девок. О них, чешуйчатых тварях, Сольвейд сказывали с ранних вёсен, когда стало ясно: соединится судьба её с судьбой одного из сыновей Яро. Говорили и о богах, не забывая припоминать, мол, забудь о северных, тех, кого знала, умрёшь ты для них и возродишься – для Перуна и Мокоши, и станешь не дочерью конунга, а женой в чужом тереме. И Сольвейд подчинилась, как смогла.

– Кружат псы вокруг орлицы, изводят, покоя лишают. – Млешка вплыла в светлицу с печальным заговором. – Будешь на пиру сидеть, как убивец – на ножах.

– Довольно, – прервала её Сольвейд. – Я тебя не за тем позвала. Нечего сказывать то, что и так перед очами.

– Знаю, – мрачно хмыкнула Млешка и поправила истрёпанные перья. Видимо, нелегко было спать в сене, неподалёку от скота и чумазых служек. – На мужа желаешь взглянуть. Это можно, да. – Лицо её сделалось задумчивым. – Накажи лохань воды принести, об остальном я позабочусь.

Сольвейд приоткрыла дверь, бросила пару слов и повернулась к Млешке. Та выудила из-под рубахи разрыв-траву и принялась что-то нашёптывать, быстро-быстро, тихо-тихо. Если не вслушиваться, покажется, что домовой скребётся.

– Поглядим чрез изнанку, пролетим вдоль серпа. – Она раскатала по ладони иссохшую горсть, затем посмотрела на Сольвейд и сказала: – Нужна капля твоей крови, а то занесёт невесть куда.

– Хорошо.

Что ж, не самая большая плата. Ей приходилось видеть ворожбу вёльв и борьбу за жизни братьев – о, вот это были чары! Там мешались кровь конунга и последнего слуги, волчье сердце, вороньи глаза и ещё невесть что. Долго они стояли над варевом – три дня и три ночи, пока не падали от усталости. А тут – капля крови, всего ничего. Наверное, теремные были бы в ужасе, но ведь боярышни и купеческие дочки даже в баню ходили с опаской. Мол, мамки-няньки наругают и запрячут подальше, чтобы не прицепилась навка или хворь. Куры, одним словом.

Когда принесли лохань, Млешка закатала рукава, встала над водой, снова зашептала полузнакомые слова. Раздался всплеск, затем ещё. На третий полетела разрыв-трава. Сольвейд быстро выудила из-под рубахи нож, осторожно резанула ладонь, поморщилась и вскинула руку. Вода сожрала две капли.

– Осторо-ожная, – с хитринкой заметила Млешка. – Правильно, княжна, нельзя абы кому под нож подставляться.

Сольвейд лишь кивнула, принимая сомнительную похвалу. Ведьма провела пальцами над лоханью. Кровь и трава смешались, по воде пополз вихрь, приоткрывая изнанку миров.

– Гляди, – шёпот Млешки обжёг левое ухо. – Смотри внимательно, а то пропадёт.

Какая-то девка обхаживала Воислава. Он пил травяное варево из её рук, затем тянулся к лицу, сжимал пальцами смоляные косы и усмехался молодецки, так, словно был не на войне, а посреди игрищ. Она краснела и отстранялась, точно овечка перед волком – только в глазах мелькало любопытство. О, Сольвейд знала это чувство! Первая искра, которая спустя день-другой превратится в костёр.

Болотная дымка запрятала видение, чтобы через миг явить другое:

– Кто знает, что с нами будет завтра, ясная госпожа, – шёпот Воислава оплетал девку. Умело, трепетно, незаметно. – Может, ты сгинешь, может, я, может оба сразу. И останутся только горечь да сожаление.

– Да чтоб тебя! – выплюнула она и впилась поцелуем в его губы.

Звенело